— Грубиян, — Олеся скрестила долговязые руки на груди, и растянула ставшие бескровными губы. Если в сумерках она еще могла разыгрывать свои спектакли, то с наступлением ночи ее истинный облик проявлялся во всей своей пугающей красе. — Не что, а кто. Это же я, Олеся, та самая красавица, что помощь тебе предложила.

— Сгинь, нечистая! — Иван выхватил меч.

— Я не виновата, что упыри воду не любят, — насупилась девушка, оглядывая свое покрытое пятнами платье. — А упырем я не по своей воле стала.

— Жертва обстоятельств, — подсказал я.

— Она самая, — согласилась Олеся и обратилась к царевичу. — А ты железку-то свою убери, пока не поранился. А то если кровью истекать начнешь, то я за себя не ручаюсь.

Меч в руке Ивана дрогнул, но лишь на миг.

— Ты мне не указывай, — справившись с эмоциями, мой гость вспомнил, кем является и гордо приосанился.

— Ишь, какой ретивый, — оценила Олеся. — Так бы и съела!

Ваня нервно сглотнул.

— Никто никого есть не станет, — заверил я гостя, строго глянув на упыря. — Правда же, Олеся? — мой голос прозвучал без угрозы, но с подчеркнутым нажимом.

— Правда-правда, — нехотя отозвалась бледная девушка. — Если бы хотела, от съела бы тебя еще по дороге, — поделилась она с Иваном, который теперь побледнел также, как и сама Олеся.

— Так ты и хотела, — раскрыл я все карты. — Просто не осмелилась.

— Вот же ты зануда! — всплеснула худыми руками Олеся. — Прошлый леший в наши дела вовсе не лез, а тебе больше всех надо.

И как бы ни выглядела эта любительница свежей крови, меня она не могла ввести в заблуждение. Прямо сейчас Олеся аккуратно прощупывала почву и в очередной раз проверяла границы дозволенного. Мало ли, вдруг я размяк? Но тут упыря ждало разочарование.

— Тебя тут никто не держит. — Спокойно произнес я, скрещивая руки на груди и глядя в ее красные глаза. — Теперь это мой лес, и правила здесь мои. Нравится тебе это или нет. Хочешь тут дальше жить — следуй им, а нет — пеняй на себя.

— Вроде не старый, а ворчун, каких поискать, — раздался булькающий голос слева, и из бадьи с дождевой водой вынырнул Богуш. Выплюнув лягушку, он весел подмигнул потерявшему дар речи Ивану. — Вечер добрый, юноша.

— Доб-б-брый, — заикаясь, поздоровался царевич.

— А тебе говорили, что без меня не надо так глубоко в лес заходить, — тут же принялся поучать его я. — Упыри далеко не единственная опасность, которую тут можно встретить.

— Да не стращай ты мальчонку, — миролюбиво пробулькал Богуш. — Мои дочки и внучки его не тронут. Клыкастые тоже против тебя не полезут.

Олеся поджала губы и кивнула.

— Вот уж благодарствую, уважили, так уважили, — я изобразил нелепое и шуточное подобие поклона, а потом поглядел на упыря. — Ты же не только Ивана проводить решила. Хотела что-то?

Олеся переступила с ноги на ногу, потом отскочила назад, спряталась за дерево и выглянула из-за него с другой стороны.

— Недалече от леса лагерем чужаки встали. На конях, усатые, говорят не по-нашему.

— Печенеги! — тут же догадался Иван, и помрачнел лицом. — Над отцу сказать…

— Не надо, — я положил руку ему на плечо, после чего кивнул Олесе. — Этих можно. Но совсем, чтобы вашего брата больше не стало.

Ничего не ответив, девушка неестественно широко улыбнулась и умчалась прочь, оглашая лес леденящим кровь смехом.

— Можно что? — осторожно спросил Иван, глядя вслед упырю.

— Сам-то как думаешь? — хохотнул Богуш, икнул и протянул мне мокрый сверток. — Вот, платье мои девицы отстирали и заштопали, только высушить осталось.

— Спасибо. — Поблагодарил я и, вспомнив про Черный лес, поинтересовался. — На днях заглянешь в гости? Поговорить надобно.

Богуш скривился, словно съел нечто кислое.

— По лицу вижу, что разговор скверный выйдет, — прокряхтел он, елозя в тесной для него бадейке.

— Скверный, — не стал отрицать я. — Но очень нужный и важный.

— Тогда завтра давай, — решил водяной и, кивнув на прощание, нырнул, растворившись в воде.

— А как это? — Ивана подбежал и аккуратно заглянул в бадью. — Куда он делся?

— Домой поплыл, — пояснил я и сделал приглашающий жест. — И ты тоже заходи, нечего на пороге стоять.

Мы вошли в избу, где на столе уже стоял горячий травяной чай и разогретые в печи пироги. Рядом в мисках лежала квашеная капуста, вареные яйца, пареная репа и редька.

— Голоден с дороги? — спросил я, усаживаясь за стол, и жестом приглашая гостя поступить так же.

— Да, но… — Иван робко покосился на кровать, где под шкурами лежала его сестра. Ее спутанные волосы лежали на покрытом испариной лице, но спала она спокойно. — Сперва знать хочу, как Забавушка?

— С переменным успехом, — я откусил кусок пирога с капустой и принялся жевать.

— Это как?

— Ей было лучше, но сейчас стало хуже, — пояснил я, стряхивая с бороды крошки. — Но не переживай. На днях снова полегчает. Может даже завтра поговорить сможете.

— Не шутишь? — в глазах царевича заискрилась робкая надежда. Кажется, едва взглянув на сестру, он уже и не чаял услышать хоть сколь-нибудь хорошие новости.

— С такими вещами я никогда не шучу. Садись, поешь.

Иван послушно опустился на лавку и оглядел стол. Мне поначалу показалось, что царский сын откажется от простой еды, но парень начал уплетать за обе щеки.

— Тебя в отцовском тереме голодом что ли морят? — усмехнулся я.

— Просто с дороги оголодал, — с набитым ртом произнес Иван. — Припасов мало взял. Думал, что быстро обернусь. Загодя выехал, потом в деревне ближайшей переночевал и, как солнце встало, в лес вошел, а пока твой дом искал, до ночи почитай проходил.

— А ты думал, я на первой же опушке живу? Если бы не Олеся, ты меня и вовсе бы не дошел.

— Олеся, — Иван покосился в сторону двери. — Жуткая она девица. Поначалу красавицей показалась, а потом… Она ушла же?

— Ушла. — Успокоил я парня. — У них с друзьями… поздний ужин.

— Печенегов я не жалую, но как представлю, что их упыри на части рвут, сразу в дрожь бросает. — Иван поежился. — Такой смерти и врагу не пожелаешь.

Я вспомнил кровожадных усачей и спросил гостя:

— Тебе доводилось с ними биться или видеть, что они делают с деревнями?

Иван покачал головой.

— Не доводилось. Пока. Меня всегда оставляли за Забавой присматривать. Но отец с братьями рассказывали всякую жуть о набегах. Ратники тоже говорят, что от печенегов добра не жди. Но одно дело — слушать, а видеть — уже другое.

— Некоторых вещей лучше не видеть вовсе, — дополнил я. — Пару дней назад два отряда печенегов собирались напасть на деревни. Но я их остановил.

— Так это же хорошо, — обрадовался Иван. — Вот только почему ты помрачнел?

— Прежде печенегов тут видно не было, — начал вслух рассуждать я. — А теперь за два дня три отряда. Ты скажи отцу, чтобы настороже был. А то мало ли.

— Скажу. — Иван вновь вернулся к еде. — Пусть только попробую сунуться на нашу землю. Мы их в ней же и схороним.

— После Олеси и ее родичей хоронить, как правило, нечего.

Иван поперхнулся пирогом и, так и не доев его, отложил в сторону.

— Благодарствую за угощение. Насытился.

Я понимающе усмехнулся в усы.

— У меня тут есть кое-что для Забавы, — стянув с плеча суму, Иван положил ее на лавку. — Ты же ее забрал, в чем была.

— Кстати! — спохватился я. — Кузьмич, там у двери сверток с сарафаном царевны. Русалки его почистили, а ты высуши и подлатай.

— А с кем ты?.. — Иван вздрогнул, когда входная дверь дважды хлопнула.

— С домовым. Он у меня вместе с кикиморой живет. Тебя это удивляет?

— Домовых отродясь никто не видел…

— Потому что смотреть надо лучше, — буркнул Кузьмич, который уже сидел на стуле в углу. — Нас в царском тереме знаешь сколько?

Иван потрясенно покачал головой.

— Ну… — Кузьмич принялся загибать пальцы, но потом плюнул на это дело. — Много, одним словом. И каждый свое дело знает, да только мало кто ценит.