Он чуть подался вперёд, нависнув всей своей массой над Голицыным.

— Японии нужна земля, и хотите вы или нет, а вам придётся потесниться. Я соберу восемь углов мира под одной крышей, на то воля небес. Это дело всей моей жизни, и будь у меня хоть ещё год — я не предам интересов нации!

Голицын слушал его с каменным лицом.

— Значит, нет? — тихо спросил он. — Ты готов положить жизни миллионов своих людей?

— Самурай, просыпаясь утром и мысленно представляя все варианты, как он может погибнуть в течение дня, освобождается от страха, — Мусасимару проговорил это, как терпеливый учитель нерадивому ученику. — Нет большей чести, чем погибнуть за свой народ, чтобы понимать это, даже необязательно быть японцем.

— Когда нет альтернативы — безусловно, — кивнул Голицын. — Но жертва не должна быть напрасной. Ты уверен, что твои люди готовы на самоубийство ради твоих амбиций? Я знаю, что это не так.

Мусасимару усмехнулся, такой кривой самодовольной усмешкой. Ни дать ни взять — морда просит кирпича.

— Япония едина, Дмитрий. Но я не глух.

Его голос вдруг изменился. Стал мягче. Тон мудрого отца, журящего неразумных детей.

— Я знаю, что есть те, кто сомневается. Есть голоса «против». Я слышу их, и допускаю, что в чём-то они могут быть правы. Будь моя воля — я бы поговорил с каждым из них лично. Ведь если соберутся трое, то получится ум Мондзю.

— Время ещё есть, Мусасимару, — напомнил Голицын. — Но оно уходит.

Он повернулся к направленной на него камере.

— Народ Японии, видят небеса, я сделал всё, что мог. Когда через два дня начнётся настоящая война — не говорите, что я не пытался её предотвратить.

ㅤ

Я откинулся на спинку кресла.

Всё.

Разговор окончен. То, ради чего мы летели сюда — всё впустую.

Эх, подвесить бы Мусасимару за яйца. Вот прямо здесь, в студии, в прямом эфире. И не пришлось бы его уговаривать. Фирсов не даст соврать, он знаком с японским гостеприимством. Никто и никогда за «поговорить» полстраны не возвращал.

Но ведь не поймут японцы такого милосердия. Начнут про «русских варваров» кричать. Ещё Мусасимару мучеником сделают, тогда совсем хана.

Да и ультиматум этот… Время переговоров, мать его…

Вот только перед нами не политик, с которым можно договориться. Перед нами фанатик, по недомыслию своему считающий себя визионером. Человек, который уверовал в свою божественную миссию настолько, что никакая логика, никакая экономика, никакие жертвы его не остановят.

Он искренне верит, что спасает Японию. И ради этого «спасения» готов утопить её в крови.

Ватанабэ с Хасэгавой сияли, как начищенные чайники. Ямамото сидел, опустив глаза. Мои девочки, сохраняя бесстрастные лица, внутренне кипели от негодования.

А я смотрел на Мусасимару и чувствовал, как внутри закипает тьма. Вязкая, соблазнительная.

Я не могу подвесить его за яйца. Но всего одно моё слово…

Да, он сильный маг. Сильнее всех, кого я встречал в этом мире. Но я — Охотник.

Если вложить всю мою мощь, всю силу моего дара…

Одно моё слово, всего одно. Не уговаривать, нет. Сломать. Вывернуть наизнанку. Заставить его ползать, умолять, подписать капитуляцию, признаться во всех своих грехах прямо здесь, в прямом эфире, на весь мир.

«Давай, — шепнула Тёмная. — Он сам говорит о праве сильного. Так пусть познает, кто сильнее!»

Искушение стало сладким, почти невыносимым. Прекратить войну одним щелчком пальцев. Спасти миллионы жизней…

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Девчонки оглянулись на меня, ведущие побледнели.

Усилием воли я спрятал ауру.

Нет.

Не так.

Да, право сильного. И да, я сильнее.

Но это тёмный путь, тот самый, от которого нас, тогда ещё юных Охотников, остерегали Старейшины. Очень легко поддаться соблазну, подчинить своей воле целый мир. А это неизбежно. Сегодня Япония, завтра ацтеки. Кто там ещё вякнет? Они, люди, или сами посадят меня на трон всего мира, или не оставят мне выбора, и мне придётся подмять этот мир под себя, просто чтобы защитить своих близких. Или даже просто опасаясь за своих близких.

Именно так и начинается этот путь во Тьму. С благих намерений. А потом оглянешься, а пути назад нет, а пройденный путь залит кровью и устлан трупами. Сперва ты просто хочешь защитить своих, а потом оказывается, что защищать их надо уже от тебя.

Плавали, знаем. Видел такое и не раз. Даже далеко за примерами ходить не надо — взять хотя бы Лагранжа.

Я выдохнул, загоняя Тьму обратно и посмотрел в глаза Мусасимару. Он, почувствовав мой взгляд, посмотрел на меня. И, видимо, что-то почувствовал, потому что вздрогнул.

Да, да, смотри. Ультиматум закончится, и я вернусь за твоими яйцами. Посмотрим, как ты тогда запоёшь.

ㅤ

Мусасимару, тряхнув головой, повернулся обратно к Голицыну. Даже чуть повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то. И вдруг улыбнулся.

— Ты великодушен, Дмитрий, — заговорил он, глядя в глаза оппонента. — Ты предлагаешь мне отступить, чтобы «сохранить порядок» и жизни. Красивые слова. Но скажи, как ты собираешься гарантировать порядок на своих землях нам, если не можешь гарантировать его даже в одном городе?

— О чем ты? — напрягся Голицын.

— Арапахо, — с наслаждением произнес Мусасимару, откинувшись в кресле. — Город, который ты называешь своим успехом. Скажи, Дмитрий, если ты не в состоянии контролировать даже один город, который сам же недавно «освободил» — какое у тебя право диктовать условия Императору Японии? Ты слаб, сосед. У тебя горит дом, а ты приехал учить меня составлять икебану.

Голицын открыл было рот, чтобы ответить, — но тут…

Но тут у меня зазвонил телефон.

Все в студии посмотрели на меня так, будто я прилюдно снял штаны и решил справить нужду в вазу.

Я достал телефон и глянул на экран.

Габи.

Хм…

Если бы не слова про Арапахо, я бы, скорее всего, проигнорировал звонок. Но…

— Ответьте, Ваша Светлость, — будто читая мои мысли, улыбнулся Мусасимару. — Наверняка это очень важно.

Вот ведь сука…

Я нажал «принять».

— Слушаю, — нейтрально сказал я.

— Артём! Прости, я не знала, кому ещё звонить! Москва говорит, у нас достаточно людей, чтобы разбирались сами. Но…

В этот момент в трубке прозвучали выстрелы, достаточно громкие, чтобы их услышали все в студии.

— Как сообщает наш специальный корреспондент, — заговорила Хасэгава на японском, — прямо сейчас в Арапахо мятежники вышли на улицы и штурмуют здание мэрии…

На экране пошло прямое включение, и звуки выстрелов зазвучали уже не из моей трубки, а как будто прямо в студии. Торжествующий Мусасимару, напряжённо что-то соображающий Голицын…

Даже Разумовский, сволочь, язык в задницу засунул. Ох невовремя он решил на Габи понадеяться. Спрошу с него, за всё спрошу!

Мусасимару медленно перевел взгляд на меня, потом на Голицына. Его улыбка стала еще шире. Ему даже не нужно было ничего говорить. Вся наша риторика про «сильную Империю», про «гарантии безопасности», про «порядок» рассыпалась в прах под этот треск очередей из далёкого Арапахо.

Я посмотрел в глаза японцу и прислушался, что говорит Габи.

— Артём, пожалуйста, сделай что-нибудь!

— Сейчас всё решу, — ответил я сбросил звонок.

Мефистофель делает композитору предложение. Если Бетховен отдаст ему всю свою музыку, позволив Мефистофелю стереть её из памяти человечества, он вернёт ему душу. Бетховен ошеломлён. Он отчаянно хочет вернуть свою душу, но мысль о потере дела всей его жизни заставляет его колебаться. Мефистофель, чувствуя его замешательство, предлагает уйти на один час, прежде чем вернуться за ответом. Бетховен замечает, что стрелки часов теперь вращаются быстрее, чем обычно. Мефистофель на это замечает, что маэстро должен считать это последней милостью, потому что там, куда он отправится, они не вращаются вовсе.