— Скажи, это ты принесла в сад лимонаду? Тот же Стародубцев наверняка решил бы, что вопрос — очередной признак бездушия Германа. Впрочем, последний отнёсся бы к этому ровно: всяко лучше, чем показать, насколько он боялся сейчас за Анну. — Нет, барин, — сразу же ответила Фёкла. — Барышня не просила ни о чём. Хм. Ещё один камешек на чашу весов в пользу отравления? — И не знаешь, кто мог бы принести? Прислужница мотнула головой и, отчего-то понизив голос, спросила: — Барин, а барышне от лимонаду дурно стало? Герман бросил на неё короткий взгляд. — Возможно. Однако больше Фёкла ничего не сказала — то ли смелости не набралась, то ли задумалась о чём-то. Они в молчании обогнули прудик, и прислужница, первой взбежав на низкое крыльцо чёрного хода, распахнула перед Германом дверь. После того как он вошёл — аккуратно, чтобы не дай Бог не зацепить Анну, — Фёкла ужиком проскользнула мимо и повела его дальше: через холл на второй этаж.

— Сюда, барин! Она отворила перед ним одну из дверей, и Герман с невольным и оттого тщательно скрываемым даже от себя волнением вошёл в девичью комнату. И сразу ощутил себя грубым мужланом — настолько всё вокруг было изящное, светлое, нежное. Злясь на свои глупые чувства (он здесь по делу, он жизнь спасает!.. или хотя бы пытается спасти), Герман бережно уложил Анну на кровать, застеленную персиковым покрывалом. Тёплый цвет ткани некрасиво подчеркнул мертвенную бледность девушки, и Герман в очередной раз приник ухом к груди Анны. Стучит. Только бы до приезда доктора стучало! — Жива? — шёпотом осведомилась Фёкла и торопливо перекрестилась, отгоняя недоброе. — Жива, — сумрачно кивнул Герман. И замялся. По всему следовало уходить: нехорошо мужчине находиться в спальне незамужней девицы. Но как же страшно было оставить её одну! Если в доме Стародубцева и впрямь завёлся отравитель… — Слушай сюда. — Герман властно посмотрел на Фёклу. — От барышни ни на шаг, поняла? Никого к ней не пускать, кроме доктора. Ни бар, ни иную прислугу. И сама отсюда не выходи, пока доктор не приедет. Всё ясно? На её счастье, прислужница не стала артачиться. Меленько закивала: — Конечно, барин, как божий день! — И вдруг сложила ладони перед грудью: — Барин, а мож… Мож, барышне угольку дать? Я помню, травилась, когда дитём была — волчьего лыка попробовала по дурости. Так бабка меня выходила: уголёк с водой давала и ревеневую настойку. Как думаете, барин, барышне поможет? — Без доктора, что ли, лечить хочешь? — нахмурился Герман, и Фёкла немедля потупилась. — Прощения прошу, барин. Да ток когда потравишься, надобно скоренько угольку дать. А дохтур когда ещё приедет. Герман смерил доброхотку внимательнейшим взглядом. Если разобраться, мысль была здравой. Сам он тоже припоминал о подобном применении древесного угля и втайне жалел, что не ему пришла в голову спасительная мысль. — Беги за водой и углём, — наконец распорядился он. — И если в доме имеется касторка, неси и её тоже. — Слушаюсь! — Фёкла дёрнулась было к выходу, однако Герман остановил её, вовремя вспомнив: — И ещё скажи, чтоб мужики к барину бегом бежали! — Слушаюсь! Прислужница унеслась, что ведьма на метле. А Герман проверил дыхание Анны (на этот раз взяв с туалетного столика зеркальце в костяной оправе) и, убедившись, что девушка по-прежнему дышит, отошёл к окну. Встал чуть сбоку, дабы не быть замеченным с улицы, и скрестил руки на груди.

Нужно было выяснить, что за чертовщина творится в усадьбе. На Стародубцева рассчитывать нельзя: тому достаточно ещё немного понервничать, и самому доктор понадобится. А прислужники — люди подневольные. Против бар им идти не с руки. «Хорошо, допустим, хозяин оставит меня в гостях, — рассуждал Герман. — Допустим, я даже, презрев приличия, сяду за дверью этой комнаты с пистолетом в руке и стану пускать к Анне только тех, кто докажет свою благонадёжность. Хотя лучше бы во всём этом разобрался урядник и забрал виновную с собой… Так, стоп. Значит, я теперь тоже верю, что это Елене Андреевне вздумалось избавиться от падчерицы? Стародубцев сказал, Анна показывала флакон с ядом, и предположил, что отравительница имела его в запасе. Или выкрала обратно? Возможно, обыск покажет… Впрочем, вряд ли. Не дура же она хранить улики. Тогда получается, яда больше нет? Или он где-то спрятан? — Герман потёр висок. — Слишком мало известно. А я, к сожалению, частное лицо. Однако порасспрашивать о лимонаде, пожалуй, смогу. Вдруг узнаю что-то, что поможет защитить Анну».

От кровати донёсся тихий вздох. Герман резко обернулся: неужели очнулась? Увы, девушка была всё так же недвижима — в пору подумать, будто ему почудилось. В коридоре зашумели, и вскоре в комнату влетела раскрасневшаяся от бега Фёкла. В руках у неё был поднос (и как только не уронила да не расплескала воду в принесённом графине!), который она продемонстрировала с гордым: — Всё достала, барин! — Достала, так ставь на тумбочку, — указал Герман, отбрасывая все свои рассуждения и полностью сосредотачиваясь на предстоящих медицинских манипуляциях. Прежде всего требовалось помочь Анне — времени от момента отравления и так прошло много, каждая минута была на счету. «Только бы её вытянуть. А там разберёмся, кто решил отравой побаловаться». И с этой мыслью Герман принялся тщательно растирать древесный уголёк в бронзовой ступке.

__________________ Примечание автора. Обращаю внимание, что Герман не врач. Действовать так, как действовал он ни в коем случае нельзя. Его манипуляции по лечению Анны являлись смертельно опасными для девушки, и спасло её буквально чудо. Подробнее об этом будет рассказано в следующей главе. _________________

Они напоили больную водой с углём, затем дали ложку касторки. Во время манипуляций к Анне как будто возвращались проблески сознания: она сумела проглотить лекарства, пусть и зайдясь кашлем. Тем не менее когда всё закончилось, девушка вновь стала недвижима. Только сердце забилось как будто сильнее. «Это не обморок, — хмуро подумал Герман. — Какое-то тяжёлое забытьё… Что же за дрянь она выпила?» Увы, ответить на вопрос было некому, а поводов оставаться с ней рядом у Германа не осталось. Потому он скрепя сердце ушёл. Однако прежде не забыл вновь как следует наказать Фёкле не оставлять барышню одну ни на минуту и никого, кроме доктора, к ней не допускать. — Будешь как следует о барышне заботиться, гривенник получишь, — посулил Герман напоследок, чем окончательно вдохновил прислужницу на роль сиделки и охранительницы.

Сам же он, выйдя в коридор и тихо притворив за собой дверь, несколько мгновений помедлил. В самом деле, не занять ли ему здесь пост караульного? Ровно до тех пор, пока не приедет доктор. «Абсолютно недопустимо, — холодно сообщил внутренний голос. — Ты ей человек сугубо посторонний, не забывай». Возразить на это было нечего, и Герман, стараясь не обращать внимания на нелепое сожаление, твёрдым шагом двинулся по коридору в сторону комнаты Стародубцева. Следовало увидеться с хозяином усадьбы хотя бы для того, чтобы выяснить, как он себя чувствует, и испросить разрешения остаться в гостях.

Однако комната оказалась пуста. «Странно, — нахмурился Герман. — Неужели из сада до сих пор не вернулся? Или, не дай Бог, ещё что-то случилось?» Мысль была неприятная, и он, спеша развеять неизвестность, покинул комнату. По пустынному коридору быстро дошёл до лестницы, почти сбежал в холл и чертовски удачно успел поймать ту самую веснушчатую прислужницу, которая открыла ему сегодня дверь. — Ну-ка, погоди! — властно остановил её Герман. — Почему барина до сих пор из сада не привезли? — Простите, не ведаю! — Прислужница даже отвесила ему поклон. И зачастила: — Вы не подумайте, Егорка с Лаврушкой давно в сад побёгли! Должно быть, сам барин не хотит в дом ехать. Герман кивнул, принимая объяснение, и решил воспользоваться моментом. Осведомился: — Тебя как зовут? — Глашка, барин, — послушно представилась прислужница. — Скажи, Глафира, — Герман категорически не признавал пренебрежительные сокращения, — это ты принесла в сад графин с лимонадом? — Никак нет, барин! — замотала головой та. — Барышня сказала, сама отнесёт! — Барышня? — переспросил Герман. Однако подробности узнать не успел — у него за спиной раздалось жёсткое: — Господин Стрельников, по какому праву вы расспрашиваете моих слуг? Герман обернулся к неслышно подошедшей хозяйке дома и с полнейшим хладнокровием ответил: — Ни по какому, Елена Андреевна. Не извольте гневаться понапрасну. Стародубцева свела чётко очерченные брови, всей своей фигурой излучая холод и раздражение. — Глашка, ступай! — приказала она, а затем всё тем же ледяным тоном продолжила: — Прошу понять меня верно, господин Стрельников, но в нашем доме вновь случилось несчастье. Мы сейчас не в силах оказать вам должное гостеприимство, потому настоятельно прошу вас… — Элен! Теперь настал черёд Стародубцевой оборачиваться на голос. А твёрдой поступью подошедший к ним хозяин дома непреложно постановил: — Господин Стрельников волен оставаться здесь, сколько пожелает. А ты, Элен, ступай к себе и, будь добра, никуда не выходи. Герман невооружённым глазом видел, как Стародубцева переламывает себя, из тигрицы обращаясь в домашнюю кошку. И оттого её: — Что вы такое говорите, мон шер? — прозвучало настолько фальшиво, что захотелось скривиться, как от дурно взятой на скрипке ноты. — Ступай к себе, — с напором повторил Стародубцев. — Или мне сказать прислужникам, чтобы проводили тебя? Гнев зажёг на скулах Стародубцевой два красных мазка. Тем не менее ни ослушаться, ни продолжить притворно лепетать своё «мон шер» она не решилась. Молча развернулась и, каждым движением выражая негодование, поднялась по лестнице на второй этаж. Герман и Стародубцев молча проследили, пока она не исчезнет из виду, после чего второй уже иным, полным волнения голосом спросил: — Как Аня, Герман Сергеевич? — Жива, — коротко ответил Герман, душой которого вновь безраздельно завладела тревога за Анну. Немного подумал и пересказал лечебные меры, предпринятые им и Фёклой для здоровья больной. Как ни странно, но Стародубцев не стал браниться за самовольное лечение. Наоборот похвалил: — Правильно, Герман Сергеевич! И как я, дурень, сам не вспомнил? Бабка Ксана меня так же лечила от любой хвори с животом. — Теперь бы ещё и доктор… Герман запнулся, и Стародубцев подхватил: — Васильковский. — Васильковский, — повторил Герман, — присоединился к нашему мнению. — И сменил тему: — Никита Гаврилович, вам бы всё же лечь. Вижу, вы бодритесь, но, боюсь, как бы потом хуже не стало. Давайте помогу вам подняться. Стародубцев тут же развернул плечи, показывая, насколько прекрасно его самочувствие, и вдруг покачнулся. — Осторожнее! — Герман успел поддержать его и ловко подставил плечо. — Обопритесь на меня. Сможете идти? И вообще, где ваши прислужники? — Послал обратно в сад, — объяснил Стародубцев. — Охранять место преступления. Герман едва не выпалил обвиняющее: «Это как же вы сами вздумали до комнаты добраться?!» Но в очередной раз сумел удержать опрометчивое высказывание: нечего ссориться с хозяином дома, в котором нужно непременно остаться. Потому ответом Стародубцеву стало невыразительное «Ясно», после которого Герман повёл его к лестнице, намереваясь правдами и неправдами довести до комнаты и уложить на кровать. Дальше уже можно будет звать прислугу и поручать барина её заботам, а самому всё-таки разыскать Глафиру и уточнить, что она имела в виду, говоря о барышне и лимонаде. Неужели мать использовала дочь, чтобы доставить яд жертвам? Невероятное бессердечие! «Оставил бы ты всё это уряднику», — вздохнул внутренний голос, однако теперь Герман пропусти совет мимо ушей. Если он собирался продолжать свои изыскания, надо было, чтобы в усадьбе царили мир и покой — в годину бедствий не до науки. Следовательно, в текущей ситуации Герману требовалось как можно быстрее выяснить, что случилось, и помочь уряднику убрать из дома всех неблагонадёжных личностей. А ещё дождаться заключения доктора и молиться, чтобы оно не оказалось дурным.