Стрельников уехал. Щепетильно настоял на расписке за полученную сумму с обязательством вернуть деньги и в сопровождении неизменных Степана с Макаром отправился сначала в Щигры, а оттуда — в Москву. — Ближе, чем Петербург, — пояснил он в ответ на мой вопрос, отчего не хочет ехать в столицу. — А приборы можно и там купить. Тут я из любопытства попросила рассказать, что именно и каких фирм Стрельников желает приобрести. И получила крайне неохотный ответ: — Необходим новый, более точный инклинатор — пока я склоняюсь к прибору от «Уотсон и Хиллс». Также не обойтись без магнитного теодолита, скорее всего, фирмы «Герлях»… — Простите, перебью, — вклинилась я. — А почему не немецкий «Хильдебранд»? Теодолит этой фирмы был у нас в музейной экспозиции, и мне помнилось, что он считался одним из лучших для своего времени. Стрельникова моя информированность, естественно, не обрадовала. — «Хильдебранд» гораздо дороже, — в высшей степени сдержанно произнёс он, и у меня промелькнула дурацкая мысль: а ведь он ревнует! Привык думать о геологии «это моя корова, и я её дою», а тут какая-то девица с умными (без кавычек) вопросами влезает. «С другой стороны, он отвечает, — возразила я себе. — Без энтузиазма, но по делу — как взрослый человек, а не подросток, оскорблённый, что кто-то оказался не глупее его. Достойно мужчины». И уверенно сказала: — Знаете, я думаю, можно не экономить. Покупайте лучшее из доступного. Хотела ляпнуть: «Деньги я вам найду», — но вовремя прикусила язык. Стрельников и так пребывал в когнитивном диссонансе от сочетания внешности «тургеневской барышни» и рассуждений много чего повидавшей тётки из через-следующего века. Не стоило усугублять. Потому я удовлетворилась сухим ответом: — Буду смотреть по обстоятельствам, — и перевела разговор на общие темы погоды и предстоящей дороги.

И до самого отъезда старалась больше не фраппировать Стрельникова, потому расстались мы вполне доброжелательно. А если точнее, то со взаимным беспокойством: я — о его безопасности в дороге, он — о моей безопасности в усадьбе. Правда, чувства Стрельников выражал совершенно в своём духе. — Я настоятельно прошу вас: будьте благоразумны, — с нажимом говорил он, когда вечером перед отъездом мы мирно прогуливались туда-сюда по сиреневой аллее. — Пока разбойники не будут пойманы, воздержитесь от одиноких прогулок и дальних поездок. И вы, и ваш отец. — Обещаю быть образцом благоразумия. — Отчего-то меня ужасно трогала эта забота под прикрытием сурового тона. — А вы пишите папА, Герман Сергеевич. Хотя бы коротенькие весточки: как вы, где вы, как продвигаются дела. Будем очень ждать. Стрельников туманно обещал «по возможности» и вновь почти требовал, чтобы даже во время прогулок по саду со мной была прислужница. В ответ я успокаивала: да-да, разумеется, — и получала недоверчивые взгляды: уж больно вы покладисты, Анна Никитична. Я улыбалась, уточняла, уверен ли он, что двух прислужников хватит, чтобы отбиться от нападения — всё-таки вёз с собой вексель на немалую сумму — и наш разговор делал новый виток.

Но вот Стрельников уехал, а я осталась. Мы с Аниным родителем проводили экипаж (Стрельников заметно скрепя сердце согласился поехать в барском ландо), вернулись в дом, и началось ожидание. Не мучительное, но золотисто-тягучее, как свет на картинах с дачными пейзажами или первый мёд. Я вникала в обязанности хозяйки усадьбы, понемногу занималась садом, читала и потихоньку готовилась к нескорой, однако неминуемой поездке в Курск. Аккуратно расспрашивала Стародубцева и заезжавших к нам соседей о господах из земского совета, помечала себе фамилии и отдельные факты. И каждый раз с волнением ждала почту, которую привозили из Щигров посланные за всяким-разным прислужники. Пока к нам дошло лишь короткое письмо, в котором Стрельников извещал, что в Москве и что всё в порядке, и разумная часть меня предупреждала: вполне возможно, второе послание приедет одновременно с пославшим его. Тем не менее я каждый раз ждала и каждый раз боролась с разочарованием, когда гонец не привозил ничего, кроме газет, журналов да редкого делового письма для Стародубцева.

Путешествовали, кстати, уже почти без опаски. О разбойниках не было ни слуху, ни духу, и пару раз заезжавшего к нам урядника это обстоятельство совершенно не радовало. — Знать бы наверняка, что они убрались из уезда восвояси, — объяснял он. — А так только ждать подвоха и остаётся. Я соглашалась, что неизвестность порядком выматывает, а Стародубцев предлагал немного отвлечься рюмочкой домашней наливки. — Благодарю-с, однако на службе, — отказывался Полищук.

Но одним тихим и ясным вечером только-только начавшегося лета он приехал к нам настолько хмурым, что на предложение сердобольного хозяина только согласно махнул рукой. — Похоже, пора, Никита Гаврилович. Уж больно новости нерадостные. — Разбойники объявились? — встревожилась я, однако урядник покачал головой. — Нет, Анна Никитична. Мачеха ваша, Елена Андреевна, исчезла из города. Аккурат когда наконец прояснилось, что её связывает с Гришкой Лихим, то есть Григорием Лихоимцевым.

Исчезла? Сбежала! Но неужели почуяла опасность? Или?.. — Михаил Романович, рассказывайте же, не томите! — воскликнул Стародубцев в унисон хаосу моих мыслей. И Полищук рассказал.

— Давеча я наконец получил письмецо из Симбирского управления. Второе — в первый раз они отпиской ответили, что, мол, знать не знают, и некогда им моими делами заниматься. Нет, составлено-то всё было чин по чину, однако посыл именно таков. Только и я (урядник пригладил усы) отступать не планировал. Разузнал, что в архивах у них работает старый мой знакомый, и написал ему. Обстоятельно написал, чтоб важность подчеркнуть. И вот прилетел мне ответ, что и впрямь жила в Симбирске семья Лихоимцевых. По церковным книгам, у Андрея Казимировича, коллежского секретаря, и Алевтины Ивановны, жены его, было двое детей. Старшая дочь, Елена, и младший сын, Григорий. Брат и сестра! Причём брат наверняка балованный сверх меры, иначе не подался бы в криминал. — Так вышло, — тем временем продолжал Полищук, — что трое родившихся перед Григорием младенцев умерли в колыбели. Оттого Алевтина Ивановна души не чаяла в долгожданном сыне. Оттого и баловала его, ни в чём не отказывая — а это, как известно, обычно дурно сказывается на характере. Когда Григорий вырос, его попытались пристроить сначала в кадетский корпус. Однако оттуда он был отчислен за какую-то некрасивую историю с картами и едва ли не дуэлью. Отцу пришлось сильно постараться, чтобы не дать делу хода и вообще замять весь случай. И всё же он простил сына и сумел отправить его в Казанский университет. Там, вдали от родных, Григорий проучился два года, а после оказался замешан в ограблении купца Дивеева. Грязное было дело — несчастного пытали, чтобы вызнать, где спрятаны деньги… Как Григорий избежал каторги — Богу и его родителям известно. Однако ж паршивую овцу вернули домой, а спустя полгода Лихоимцев сбежал и более в родном городе о нём не слыхивали. У матушки его после всех ударов судьбы не выдержало сердце, отец тоже долго на этом свете не задержался. Дочь в ту пору уже была замужем за купцом Разумихиным — успели выдать, прежде чем скандал с ограблением случился. Так дороги брата и сестры разошлись на годы… Чтобы потом сойтись уже здесь, в Щиграх. — Быть может, и раньше, — сумрачно произнёс Стародубцев. — Кто знает, как на самом деле Елена стала вдовой в первый раз. — Быть может, — не стал спорить урядник. — Но о том возможно узнать лишь у самой Елены Андреевны. А она уехала: куда — никому не ведомо. Домашние её говорят: проснулись утром, а родственницы и нет. Из вещей только ценности да немного одежды взято — налегке сбежала. Хотя ещё позавчера приходила ко мне: всё возмущалась, что Марию Петровну плохо ищем. — Получается, сразу после того, как вы второе письмо получили? — уточнила я. — Тогда, выходит, Елену Андреевну предупредили? — Того же мнения, Анна Никитична, — кивнул Полищук. — У меня ведь ещё со времён побега Марии Петровны, хм, вопросы остались. Потому худа без добра не бывает: есть теперь в управлении, к кому точно присмотреться нужно. Но вызвать для разговора Елену Андреевну, согласитесь, было бы гораздо лучше. — Тут не поспоришь, — протянул Стародубцев и тряхнул головой: — Ну, Елена! Слов не подобрать! И ведь сколько лет ни полусловом… Он замолчал, хмурясь своим мыслям, а я мягко сказала уряднику: — Вы чай-то пейте, Михаил Романович. И ватрушки берите — сегодня у Настасьи они хорошо получились. — Спасибо, Анна Никитична. — Полищук пригубил из чашки. — Что там, гость ваш скоро возвращается? — Покуда не знаем, — вместо меня рассеянно отозвался Стародубцев. — Хотя пора бы, пора. — В том-то и дело. — Урядник задумчиво покрутил кончик уса. — Он же как вернётся, снова степь мерить будет? — Наверняка, — подтвердила я. — Хм. Тогда непременно передайте, чтоб осторожность соблюдал. — Полищук требовательно посмотрел на меня, словно именно я отвечала за Стрельникова. — И сами пока бдительность не теряйте. Что у душегуба на уме, одному чёрту известно. Точно ли оставит ли теперь уезд, раз сестру забрал, или ещё зачем сидеть здесь продолжит — никто не подскажет. — Всё сделаем, — пообещала я. — Но вы уверены, что Елена Андреевна к нему сбежала? — Не уверен. — Урядник не стал кривить душой. — Может, и своими силами решила — я на этот случай весточки по почтовым станциям разослал да и наших извозчиков опросить велел. Он замолчал, пощипывая многострадальный ус, и закончил: — Время покажет, в нужных ли местах соломка подстелена. А пока придётся ждать дальше. У меня невольно вырвался тяжёлый вздох. Да, ждать. Работать в саду, заниматься хозяйством, каждое утро открывать глаза с мыслью: пожалуйста, пусть он приедет сегодня! И верить, что однажды эта мольба исполнится.