Бесшумно закрылась дверь, но лишь спустя несколько секунд я позволила себе оплыть на подушки. Зря, ох зря, Васильковский помешал и Элен уехать, и Стародубцеву выдворить её из усадьбы. Как бы не случилось ещё чего-нибудь.

Герман ненавидел бездействие. Что угодно, любая, пусть самая грязная и нудная работа, но только не пустое шатание из угла в угол или просиживание штанов в курительной комнате. Разумеется, никто не вынуждал его и дальше безвылазно торчать в усадьбе. Дело об отравлении было раскрыто, Полищук увёз виновную, а последить за порядком в доме вполне мог и оставленный им сотский Фёдоров. Самому же Герману следовало вернуться к геологоразведке, тем более что хозяин имения неоднократно клялся в полнейшей поддержке любого начинания гостя.

Так почему же Герман тратил дни на то, чтобы бродить по саду, вести разговоры ни о чём и пытаться увлечь себя чтением книг из не самой обширной библиотеки усадьбы? Ответ был прост и в то же время абсурден: Анна.

Они виделись в последний раз в ночь засады, ставшей роковой для отравительницы. И у Германа до сих пор глупо сжималось сердце, когда он вспоминал бледную полумёртвую Анну, пытавшуюся ободрить его улыбкой. Что за стержень у этой девушки! Лучшей сталелитейной мануфактуре такого не отлить. Не зря урядник на прощание сказал Стародубцеву: «Берегите дочь, Никита Гаврилович. Разум и сила духа у неё — иной мужчина похвастаться таковыми не сможет. И уж простите, если не в своё дело лезу, но не спешите её ни замуж выдавать, ни ограждать одними дамскими занятиями. Иные скажут: не следует девице подобный характер иметь. А я скажу: далеко пойдёт, если препятствий не чинить. Так что прислушивайтесь к ней, Никита Гаврилович. Поверьте опыту: не прогадаете».

Услышь Герман подобное неделю назад — лишь покривился бы. А сейчас воленс-ноленс приходилось верить и всё чаще задумываться над словами Анны, что без серьёзного оборудования копаться в степи бесполезно. «Что она знает? Откуда?» — Герман снова и снова доставал сделанный девушкой странный набросок. Вглядывался в линии, мысленно перенося их на реальную карту. Интересно, если проехать по всем этим местам, не окажутся ли заштрихованные области районами магнитных аномалий? «Но тогда выходит, здесь не просто богатые залежи руд, а богатейшие! И с высоким содержанием железа, раз с большой глубины на компас влияют. Вот только откуда обычной провинциальной барышне знать обо всём этом?» «Так уж и обычной?» — лукаво вопрошал внутренний голос, и Герман ловил себя на желании немедленно подняться в комнату больной и спросить… Или даже не спросить, а всего лишь своими глазами убедиться, что она в самом деле идёт на поправку, как ежедневно рассказывал Стародубцеву доктор. Всего лишь увидеть её улыбку — только теперь по-настоящему бодрую. И наконец успокоиться настолько, чтобы утром всё же уйти в степь вместе с помощниками и вторым буром.

«Утопия». И вовсе не потому, что Васильковский костьми ляжет, но не допустит Германа к больной. И не потому, что постороннему мужчине совершеннейший моветон входить к барышне в спальню. Нет, он будет оставаться в усадьбе до тех пор, покуда Анна не окрепнет и не станет выходить, потому что Елена Стародубцева по-прежнему живёт здесь. Герман банально не сумеет сосредоточиться на науке — станет в мыслях раз за разом возвращаться к беспокойству, не случилось ли чего, пока он бродит по степи. И даже напоминание о сотнике не поможет эту тревогу перебороть.

«Вот и не остаётся ничего, кроме как убивать время прогулками, болтовнёй, с кем подвернётся, и книгами», — снова и снова делал Герман неутешительный вывод. И не иначе как со скуки, то и дело принимался расспрашивать прислужников об Анне. Не увлекалась ли она прежде науками, как жила до учёбы в Москве? «Да как всякая барышня», — отвечали ему. И Стародубцев, когда Герман аккуратно касался Анны в разговоре, кивал: «Анечка серьёзно переменилась, Герман Сергеевич. Видать, чужбина да болезнь своё дело сделали… Эх, дурень я! Нельзя было соглашаться её в Москву отправлять! Как представлю, что сталось бы, если б она и впрямь умерла (тут Стародубцев никогда не забывал перекреститься), так и самому жить не хочется». А Герман, пускай отдавал себе отчёт в полнейшем эгоизме подобных мыслей, помалкивал об обратном. Хорошо, что Анна пережила то, что было суждено пережить, и стала той, с кем судьба или высший промысел столкнули его на Щигровском вокзале. Потому как обычных барышень — пруд пруди. А вторую такую же — обыщись и не отыщешь.

***

Однако как бы ни мучило Германа безделье, иногда от его скучающих шатаний вокруг усадьбы был толк.

— Вы отсылаете меня. Лишаете нас с Мари всяческой помощи, хотя положение наше ужасно. Ну что же, Никита. Бог вам судья. По случаю совершенно июньской (несмотря на середину мая) жары окно в гостиной на первом этаже было распахнуто настежь. И когда до проходившего мимо Германа случайно долетели эти полные трагизма фразы, он невольно остановился и прислушался. — Елена, ты понимаешь, что говоришь? — Голос Стародубцева был бесконечно усталым. — Ты травила меня, а твоя дочь едва не убила Аню. Ты хотя бы представляешь, что иной муж за такое сделал бы с женой? А я всего лишь не хочу жить в одном доме с тобой. Так что Бог вам судья, Елена. Бог и земной суд. — Говорите что угодно. Оправдывайте свою жестокость. Мне всё равно. Герман даже головой покачал: ну какова актриса! И ведь ни капли совести. Или она в самом деле немного умом тронулась? — Я уеду. — Стародубцева возвысила интонации. — Я сама не желаю находиться в этом доме. Но я заберу всё, Никита. Всё, что годами вкладывала в благополучие места, откуда меня теперь изгоняют. — Ты заберёшь свои вещи и вещи дочери, — педантично поправил Стародубцев. — Те подарки, что я дарил тебе. Но не семейные драгоценности. Их ты вернёшь, все до последней шпильки. — Никита… — Мне очень не хочется делать обыск в твоих чемоданах. — Теперь и Стародубцев повысил голос. — Не доводи до этого, Елена. Повисла пауза, и Герман решил, что для случайного свидетельства услышал более чем достаточно. Потому принудил себя идти дальше, однако побороть эгоистичную радость от услышанного даже не пытался.

Пусть Стародубцева уезжает хоть к чертям в ад. Лишь бы увезла с собой возможную угрозу для Анны, а ему, Герману, наконец дала возможность спокойно покидать усадьбу.

— Прогоняют барыню. Феклуша принесла новость, как до краёв полный стакан, и (опять же фигурально) выплеснула его содержимое, едва переступив порог моей комнаты. — Вещи собирает, свои да барышни Мари. Каждый лоскуточек берёт, каждый цветик засушенный. Барин велел две телеги снарядить, чтоб до Щигров всё отвезть. Только как бы мало не получилось, телег-то. Барыня и мебелю кой-какую решила забрать. Я слушала рассказ прислужницы, полный бессердечного любопытства зеваки, приправленного едва уловимой толикой злорадства, и никак не могла побороть иррациональную тревогу. Казалось бы: уезжает наконец, так о чём волноваться? Что лишнего с собой утащит? Да никаких вещей не жаль, лишь бы отправить Элен куда подальше! Тем более что неизвестно, какое будущее её ждёт и как долго ей суждено этими вещами пользоваться. — Елена Андреевна спокойная? — Я не придумала лучшей формулировки, чтобы уточнить душевное состояние мачехи. — Вроде да, а вроде и нет, — отозвалась Феклуша. — То будто в другое имение на лето собирается, а то как взбеленится! Парашка зимние платья её не в тот сундук поклала, так барыня ей такую пощёчину влепила — до сих пор с красной щекой ходит. Ясно. Элен на грани, но старается не скатиться в скандал. Потому, если бы не Феклуша, я бы и не узнала, что Стародубцев исполнил намерение поговорить с женой. Криков-то на всю усадьбу не было. — А доктор что? — Дохтур за ней приглядывает. И господин сотник (звание Феклуша произнесла с типичным придыханием — верно, симпатичный был) тоже. Ток господин Стрельников изволили сегодня с утра пораньше в степь уйти. Решил-таки вернуться к изысканиям. Хорошо. А то я уже тревожиться начала, отчего он засел в усадьбе, как сыч. — Прекрасно, — резюмировала я услышанное. — Как Елена Андреевна уедет, сразу сообщи. — «Хочу точно знать момент, когда можно выдохнуть, что под одной с нами крышей больше нет отравителей». — Как прикажете, барышня! Вряд ли Феклуша стала бы скрывать такое событие, однако полученное распоряжение перевело сообщение о нём из разряда обычной болтовни в важное поручение. К немалому, как я полагала, удовольствию для прислужницы.