— Вот, Михаил Романович, — сказал Васильковский, позже войдя в гостиную. — Похоже, то самое, ради чего Анна Никитична желала рискнуть своим и без того хрупким здоровьем. И он протянул уряднику сложенный в несколько раз листок. — Что там? — торопливо спросил вскочивший Полищук, едва ли не выхватив бумажку. — Вы смотрели? — Не имею привычки заглядывать в чужие бумаги, — чопорно отозвался Васильковский. А вот Герман бы с огромным желанием заглянул, и неважно, насколько некрасиво это выглядело бы. К счастью, урядник, быстро пробежав по строчкам глазами, подал листок Герману и с видом поймавшего мышь кота разгладил усы. — Всё же Анна Никитична редкой сообразительности девушка, — произнёс он. — С большим удовольствием поговорю с ней, когда уважаемый Илья Фёдорович дозволит. И наспех прочитавший записку Герман не мог с этим не согласиться. — Это что же выходит? — спросил он, поднимая взгляд от чернильных строчек. — И у Марии Петровны был мотив? — Мотив? — Васильковский не сумел сохранить мину равнодушия. — Подлить отраву? Что вы такое говорите? — Прочтите, — Урядник знаком попросил Германа отдать записку. — А после прибавьте к этому, что сегодня графин с лимонадом на кухне просила только падчерица Никиты Гавриловича. — Но тогда получается, — медленно начал Герман, — что она возвела напраслину на мать? И как бы он ни хотел, спрятать брезгливые интонации у него не вышло. — Пока похоже на то, — согласился Полищук. — Постойте! — Закончивший чтение Васильковский уставился на них, словно получив откровение. — Мария Петровна сегодня самовольно заходила к больной! Вот как раз, когда прислужница бегала к вам передать просьбу о разговоре. Я поднялся к Анне Никитичне в комнату и застал там Марию. — Так-так. — Урядник с предвкушением хрустнул пальцами. — Илья Фёдорович, будете вы за или против, но этой ночью в комнате больной следует установить скрытое дежурство. Я почти уверен, что злоумышленница ещё раз попытается отыскать компрометирующую её записку, и тогда мы поймаем её с поличным. — Полагаете, она заходила за этим? — Доктор явно не поспевал за мыслью Полищука. — Ну не новое же покушение устраивать! — отмахнулся урядник. — Одно дело — подлить яду, и совсем иное — попытаться убить кого-то своими руками. Тем более Мария Петровна всё же девушка из благородной семьи. Но что вы скажете о дежурстве? — Я буду участвовать! — с неожиданной для себя горячностью вклинился Герман. — Насчёт вас у меня сомнений не было, — не удержался доктор. И ответил Полищуку: — Хорошо, Михаил Романович. Будь по-вашему, наконец. — Благодарю за помощь следствию, — наклонил голову урядник. — А теперь, господа, слушайте, каков мой план…

— Прекратить! Подушка отлетела в сторону, по глазам ударил свет. И пока я хрипло глотала ртом благословенный воздух, рядом происходила натуральная драма. — Вы не так… Я не то… Христом богом клянусь, я ничего… — Мария Петровна, вы арестованы за попытку убийства вашей сводной сестры… — Нет! Всё не так! Я просто… — Поправляли больной подушку? Стрельников? Ух, и сколько же яда в его голосе! Глаза мои привыкли к свету, дыхание более или менее восстановилось, и я сумела повернуть голову на голоса. Увидела Машу и Стрельникова, весьма невежливо заламывавшего ей руки, а ещё — незнакомого мужчину в форме, методом исключения — щигровского урядника. — Пропустите! Возле меня очутился доктор Васильковский. — Анна Никитична, как вы? — Он спрашивал, а сам одновременно слушал пульс на моём запястье. — Хор… Хорошо. Н-да, то, как я это произнесла, не убедило бы и самого простодушного слушателя. Неудивительно, что во взгляде, брошенном на меня Стрельниковым, легко читалась неподдельная тревога. «А он здесь прямо настоящий доктор Ватсон при Шерлоке, — мелькнула мысль. — Или они с Васильковским разделили эту роль? Но как же славно…» Что именно славно я так и недодумала, потому что Маша выдала очередное: — Вот слышите, слышите? С Аней всё хорошо! Я просто тревожилась о ней, вот и… — Вы пришли сюда, чтобы найти компрометирующее вас любовное письмо, — сухо прервал её урядник. — Кстати, напрасный труд — Анна Никитична отдала бумагу мне. Так вот, вы пришли с достаточно мирной целью, но вот какой дьявол вас надоумил повторить попытку убийства — я знать не могу. — Повторить? — пролепетала Маша и закатила глаза, словно собираясь упасть в обморок. — Бросьте, Мария Петровна, — холодно произнёс Стрельников. — Из вас неважная актриса. И вновь с беспокойством взглянул на меня, отчего в груди приятно потеплело. — Так, господа, — между тем решительно вклинился в разговор Васильковский. — Операция завершилась успехом, потому прошу вас покинуть комнату вместе с арестованной. Анна Никитичне необходим полнейший покой. — Разумеется, Илья Фёдорович, — покладисто отозвался урядник и обратился к Маше: — Идёмте, Мария Петровна. Продолжим наш разговор в другом месте. И насколько бы я ни хотела послушать всё до конца, вдобавок к дичайшей слабости у меня начала болеть голова, а по телу — волнами проходить озноб. «Стресс, — флегматично подумала я, наблюдая, как мужчины выводят из комнаты не на шутку паникующую Машу. — К такому Аню жизнь точно не готовила». Тут Стрельников напоследок бросил на меня взгляд через плечо — его, похоже, всерьёз проняла вся эта история. Я постаралась улыбнуться ему, чтобы успокоить, и незамедлительно услышала недовольное покашливание доктора. Посмотрела на него с недоумением, однако Васильковский уже вернул себе профессиональную врачебную мину. — Сейчас выпьете тёплое молоко, — сообщил он тоном, каким говорят о необходимости принять касторку, — а прислужница принесёт вам ещё одеяло и грелку. Обязательно поспите, Анна Никитична — опасаться больше нечего… Из коридора донёсся приглушённый, но разборчивый вопль Элен: «Что вы такое говорите?!» — и доктор поморщился. — Никакого покоя для больных в этом доме, — раздражённо сообщил он в пустоту. — И прислужница никак не явится — полнейшая анархия! Тут в комнату наконец проскользнула Феклуша с подносом, на котором стояла фарфоровая кружка, и с глазами по пятаку. — Ох, чего ж творится-то!.. — выдала она причитательное, однако Васильковский её оборвал: — Что творится — не твоего ума дело. Молоко принесла? — Вот, господин дохтур! — Прислужница торопливо подала ему кружку. — Прекрасно, — кивнул Васильковский. — А теперь бегом за горячей грелкой для барышни! И второе одеяло захвати! — Слушаюсь! Феклуша убежала (я подозревала, что в том числе с целью успеть выяснить побольше о случившемся), а доктор помог мне выпить молоко. Приятное тепло согрело изнутри, и дрожь стала меньше. Я с тихим вздохом сползла обратно на подушки — голова продолжала болеть, но боль была терпимо тупой. — Поспите, — с нажимом повторил Васильковский. — Сейчас эта копуша явится, и я схожу к Никите Гавриловичу — ему наверняка тоже все нервы подняли с этой «военной хитростью». Последнее он явно процитировал — неужели урядник так выразился? «Какая разница. — Веки опустились практически под действием силы тяжести. — Главное, Маша арестована. А подробности узнаю завтра — в том числе, почему доктору пришёлся не по нраву Стрельников». И это решение стало моей последней связной мыслью.

Меня разбудили приглушённые голоса, горячо спорившие где-то совсем рядом. — Пустите меня к ней! — возмущённо кричала женщина. — Я ей всё скажу, мерзавке! Это из-за неё моя дочь, моя нежная Мари… — Елена Андреевна, Бога ради, успокойтесь. Никуда я вас… — Это она, она всё подстроила! А теперь мою Мари арестовывают, будут судить! Какой кошмар, вы понимаете, доктор? И всё из-за этой… — Сейчас я дам вам успокоительных капель… — Мне не нужны капли! Я хочу вышвырнуть эту предательницу вон из своего дома! Какую чудовищную ложь она сплела! О бедная, невинная Мари!.. — Елена Андреевна, хватит. Ваша «невинная Мари» давала показания, которые указывали на вас, как на отравительницу. «Стрельников, — угадала я, не открывая глаз, но внимательно прислушиваясь. — А говорят, похоже, за дверью, только она приоткрыта… Но погодите, Маша пыталась свалить всё на мать? Вот это апельсинка от осинки!» — Моя Мари? — Судя по тону, от такой новости Элен получила удар под дых. — Невозможно! — Возможно, — сухо возразил Стрельников. — Можете уточнить у господина урядника. Тут получивший неожиданную поддержку Васильковский поспешил воспользоваться моментом и жёстко постановил: — Всё, Елена Андреевна, хватит скандалов. Ступайте к себе, пусть вам принесут чай с ромашкой. А я проверю больных и зайду к вам, чтобы дать успокоительное. — Я… я не верю! — Элен словно его не слышала. — Давайте я вас провожу. — Стрельников говорил ровно, однако я шестым чувством угадала, насколько ему это неприятно. — Идёмте, вам нужно взять себя в руки. — Это всё неправда! Однако новый возглас прозвучал гораздо тише — похоже, Элен уже уводили под белы рученьки. Тогда я наконец открыла глаза и увидела, как дверь отворилась. В комнату вошёл Васильковский, и даже в царившем вокруг полумраке можно было разглядеть, насколько его выбила из колеи женская истерика. «С кулаками на него кидались, что ли?» — предположила я. А доктор, заметив мой взгляд, немедленно постарался вернуть на лицо маску профессионального спокойствия. — Доброе утро, Анна Никитична, — чопорно поздоровался он. — Как ваше самочувствие? — Хорошо. — И что самое удивительное, голос мой прозвучал с подтверждавшей это бодростью. — Рад слышать. — По обыкновению, Васильковский опустился на стул у кровати и взял меня за руку, собираясь измерить пульс. Однако прежде резко произнёс, глядя мимо: — Ну что глаза таращишь? Ступай, принеси барышне свежей лимонной воды! Повернув голову в ту же сторону, я увидела Феклушу, подскочившую со стоявшего в углу табурета. Она заспешила выполнять указание, а Васильковский занялся рутинными процедурами. Посчитал пульс, слуховой трубкой послушал лёгкие, взглянул на язык и резюмировал: — Сегодня вам можно поесть лёгкого бульона и попить ещё молока. Аппетит чувствуете? — Да. — При упоминании еды у меня и впрямь засосало под ложечкой. — Много пейте, — наставительно продолжил доктор. — Неплохо было бы отворить вам кровь… — Не надо! — выпалила я, неловко пытаясь спрятать руки под одеяло. — Не надо кровопусканий, я и так поправлюсь! — Вы мне, Анна Никитична, не говорите, что надо, а что не надо, — немедленно раздражаясь, отрезал Васильковский. — Одни врачи кругом, только без диплома. — Извините, — на всякий случай сказала я. — Не хотела вас обидеть. Доктор смерил меня сердитым взглядом и поднялся со стула. — Сейчас наведу вам микстуру, — сообщил он, ставя на тумбочку у изголовья свой саквояж. — Выпьете и вечером тоже, но вечернюю порцию — только из моих рук. Не в обиду, Анна Никитична, но у вас в усадьбе чёрт знает что творится! — Но ведь уже всё, да? — тихо спросила я, наблюдая, как Васильковский с профессиональной ловкостью смешивает ингредиенты. — Машу арестовали, я верно услышала? — Верно, — нехотя подтвердил доктор. — Хотя вам пока совершенно незачем думать обо всём этом. Конечно, Михаил Романович настаивает на разговоре с вами, но, пожалуй, сегодня ещё лучше поберечься. Мне не хотелось признавать его правоту, однако то обстоятельство, что я до сих пор с трудом шевелила руками и шеей, заставило меня проглотить возражения. Потому я предпочла перевести тему, спросив: — Скажите… а как папА? И хмуро отметила, что естественная живость речи тоже начинает сходить на нет. — Слава Богу, ночью он всё проспал, — сообщил Васильковский. — Утром, правда, ему всё же пришлось поволноваться, однако известие об аресте Марии Петровны он воспринял, м-м, без особого огорчения. Вот, выпейте. И он выпоил мне столовую ложку какой-то горькой дряни. Спрашивать, из чего она была намешана, я не стала, предвидя вместо ответа по существу новую обиду. Лишь понадеялась, что состояние моё от этой микстуры не ухудшится. А Васильковский спрятал пузырёк в саквояж и строго напомнил: — Вечером примете порцию только от меня. А теперь вам бы неплохо поесть… Да где эта прислужница опять запропала? Черепаха быстрее двигается! К счастью для Феклуши, она как раз вошла с подносом, на котором стояли графин с водой и два стакана. Васильковский прежде попробовал питьё сам и только после этого позволил прислужнице напоить меня. Приказал ей: — Оставайся здесь. Я сам передам на кухню, какой завтрак приготовить Анне Никитичне, и велю, чтобы сразу несли сюда. А ты смотри, прежде всю еду сама пробуй, поняла? — Как не понять, господин дохтур! — закивала Феклуша. — Смотри! — для пущей острастки погрозил ей Васильковский. Затем сказал мне: — Я ещё загляну к вам, но попозже. Отдыхайте, — и отправился восвояси. А я, разумеется, и не подумала слушаться. Оставшись с Феклушей наедине, слабым жестом подозвала её и, не скрывая горячего любопытства, выдохнула: — Ну, рассказывай!