Они возвратились в гостиную и вновь расселись на прежние места. Более не пряча волнение, Мария нервно теребила ленту пояса; урядник и Герман молчали, давая ей возможность заговорить первой. — Меня… попросила маменька, — наконец произнесла девица. — Сказала принести графин с лимонадом и два стакана. Я думала, желает вместе со мной лимонада попить, да только она сразу поднос отобрала, а меня восвояси отправила. А больше я ничегошеньки не знаю, господь бог мне свидетель! — И она каким-то ожесточённым жестом перекрестилась. — Понятно, Мария Петровна, — кивнул Полищук. — Благодарю за откровенность. Дальше он, наверное, собирался её отпустить, однако помешал стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в гостиную вошёл доктор Васильковский и тоном, каким, должны быть, оповещали о воскресении Лазаря, провозгласил: — Анна Никитична очнулась!

Состояние было преотвратным. Я словно плавала в болоте жёлтого до тошноты света и никак не могла выбраться на поверхность. Иногда до меня как будто долетали какие-то звуки — а, возможно, мне просто чудилось. Мысли были до отвращения вялыми, но прилипчивыми. Они навязали на зубах, как гудрон, особенно одна: «Если смерть такая же, то это ужасно скучное место». Сил на то, чтобы самой выплыть из вязкой жёлтой дряни, я в себе не чувствовала. Однако та сама по себе не была инертной. В ней существовали странные, едва заметные течения, и одно из них наконец вынесло меня совсем близко к черте пробуждения. Я осознала, что лежу, слышу тихое тиканье часов и вдыхаю лавандовый аромат постельного белья. А ещё — что кто-то аккуратно держит мою руку, прижав палец к запястью. Считает пульс? — Неплохо, неплохо, — произнёс совсем рядом незнакомый мужской голос, и мою кисть бережно отпустили. — Давай-ка ещё раз нюхательную соль. И спустя несколько секунд в нос мне ударил такой резкий запах, что и мёртвого из гроба поднять бы мог.

Я слабо закашлялась. Кое-как разлепила глаза, и когда зрение сфокусировалось, увидела над собой незнакомое мужское лицо, аккуратной бородкой и худобой напоминавшее портрет Чехова, который висел в школе в кабинете литературы. «Васильковский», — подсказала Анина память, и, тревога, как веником, смахнула с души толстый слой паутины безучастности. — Что… с папА? — выдавила я из пересохшего горла, еле ворочая плохо слушавшимся языком. Удовлетворение на лице врача сменилось лёгким недоумением, а затем он поспешил успокоить: — Никита Гаврилович в относительном порядке. Выпить питьё он не успел, а последовавшее нервное потрясение перенёс на удивление неплохо. Сейчас он отдыхает. И вы отдыхайте, Анна Никитична. Не тревожьте себя по пустякам. Не в силах поддерживать глаза открытыми, я опустила свинцовые веки. Не тревожиться. Отдыхать. Но ведь кто-то пытался отравить меня и Стародубцева! Нет, надо задать ещё вопрос. — Полиция… — Михаил Романович уже здесь. — Васильковскому не составило труда догадаться, о чём я хочу спросить. — Ведёт следствие. Не переживайте, Анна Никитична, виновный будет найден. Лучше отдыхайте. И я послушалась, вновь погрузившись в жёлтое полузабытьё.

Когда я очнулась в следующий раз, врача рядом уже не было. Зато в поле моего зрения почти сразу возникла Феклуша и заохала: — Проснулися? Слава тебе Господи! Надо ли чего, барышня? Позвать ли дохтура? — Не надо… звать, — просипела я. — Пить. Прислужница немедленно помогла мне приподняться и поднесла к губам стакан. — Чистая водица, — тараторила она при этом. — Сам дохтур проверял. Пейте, барышня, пейте! Не боитесь! Я сделала один глоток, второй, прохладной сладостью прогоняя стоявший во рту мерзкий привкус. Затем с довольным вздохом откинулась обратно на подушки и с усилием повернув к Феклуше бетонную болванку, в которую по ощущениям превратилась моя голова, хрипло спросила: — Как папА? — Барин поспавши и поевши, — без запинки ответствовала прислужница. — Поевши, правда, чуток: шибко за вас напугался. Но как дохтур сказал, что вы очнулись, так повеселел сразу. Упросил дохтура здесь остаться. Так что у нас полон дом гостей: и дохтур, и ихнее благородие господин урядник, и барин Стрельников… — И он тоже? — вырвалось у меня. Хотя что в том было странного? У него свой интерес, а творящаяся в усадьбе дичь этому интересу мешала. — Ага, — ответила Феклуша на мой во многом риторический вопрос. — В людской всех порасспрашивали, и барыню с барышней Мари тоже. Элен и Маша. Флакончик. Я же забрала его, откуда ещё? Голова заныла: пока было рано нагружать её чем-то серьёзным. И всё-таки я совершила над собой очередное усилие (а хотелось сказать «насилие»). — Феклуша… позови урядника. Сейчас. — Да вы что, барышня! — всплеснула руками прислужница. — Дохтур строго-настрого запретил вам видеться с кем-то! Слабенькая вы ещё! — Позови! — Все имевшиеся силы я вложила в это слово. И уже куда менее внятно добавила: — Вопрос… жизни и… смерти. — Дохтур ругаться будет! Очень хотелось закрыть глаза — веки так и норовили упасть железными шторками. Но я крепилась: чем скорее полиция узнает обо всём, тем больше шансов, что арестуют настоящего отравителя. — Это… важно. Ты… жизни спасёшь. Феклуша нервно затеребила юбку, переминаясь с ноги на ногу. Неужели не послушается? «Может, и вправду подождать? — шепнул внутренний голос. — Ну что изменится, если ты поговоришь с урядником позже?» Но всё же я продолжила неотрывно смотреть на прислужницу, взглядом побуждая подчиниться. И Феклуша сдалась. — Хорошо, барышня, — ответила она. — Гости как раз поужинавши, в гостиной небось. Я мигом: туда и сразу назад. — Молодец. — Я попыталась ей улыбнуться. А Феклуша повторила: — Я мигом! — и исчезла из моего поля зрения. Раздался звук открывшейся и сразу закрывшейся двери, и я наконец позволила себе прикрыть глаза.

Мысль, пришедшая в мою чугунную голову, была крайне смутной, и, наверное, будь я в нормальном состоянии, обдумала бы её и отбросила. Но сейчас мне казалось жизненно важным поделиться ей с полицией. А там уже пусть сами решают: полный это бред, или в нём имеется здравое зерно.

Тут мне почудилось, будто дверь открылась. «Да нет, рано, — подумала я. — Феклуша бы не успела…» Однако раздавшийся рядом шорох явно указал: в комнате был кто-то ещё. Я открыла глаза и медленно повернула голову на новый тихий звук. — Ма… ша?

— Ой, ты не спишь! Маша замерла у кресла, на котором лежало моё платье, и жестом ребёнка, застуканного за чем-то предосудительным, спрятала руки за спину. — Зачем ты… здесь? Непроизвольные паузы в разговоре напоминали то, как говорил Стародубцев, когда я только приехала в усадьбу. И теперь я по себе знала причину этого. — Зашла тебя проведать, — не моргнув глазом ответила Маша. — Какие бы гадости ты ни говорила в мой адрес, я беспокоюсь о тебе. «Что, правда, что ли?» Даже в моём состоянии взгляд у меня вышел весьма говорящий, потому что на Машиных щеках прибавилось краски. — Беспокоюсь, Аня, — с нажимом повторила она. — Да, ты гадко себя ведёшь, но ты мне как сестра. — Понятно. У меня получилось это уронить до обидного сухо, и румянец Маши стал ещё ярче, причём вряд ли от смущения. Тем не менее она продолжила играть роль и, присев на край моей постели, с дурно изображённым участием спросила: — Так как ты себя чувствуешь? — Прекрасно. — Я собралась с силами и произнесла фразу подлиннее: — С тобой разговаривал… урядник? На лицо Маши набежала тень. — Очень недолго. Мне было не о чем ему рассказывать. Лгала она или говорила правду? У меня не получалось разобрать, а для долгой словесной дуэли я пока не имела сил. Потому заставила себя смириться с тем, что более подробно ничего разузнать не выйдет, и вновь вернулась к кратким ответам. Повторила: — Понятно, — и замолчала, надеясь, что Маша либо догадается уйти сама, либо её спровадит приведённый Феклушей урядник. Однако «сердобольная» посетительница не спешила оставлять больную. Маша вновь заговорила о том, как ей меня жаль (но это наверняка кара Господня за моё дурное поведение) и в каком шоке она была, когда узнала о случившемся (тут я мысленно добавила: «И как огорчилась, когда выяснилось, что всё-таки осталась жива»). Рассказала, что урядник, господин Полищук, до самого вечера опрашивал слуг, но пока ни о каких своих догадках не упоминал. Не забыла она и похвалить доктора Васильковского, столь быстро вернувшего мне сознание. И именно на этом пассаже в комнату без стука вошёл названный господин. — Это что ещё такое? — нахмурился он на Машу. — Ну-ка, ступайте! К больной нельзя, никому! Она ещё слишком слаба, чтобы вести долгие разговоры. — Да-да, Илья Фёдорович, — закивала Маша. — Извините, я не знала… — Принимаю извинения, — раздражённо отмахнулся Васильковский, прерывая пустую болтовню. — Однако впредь прошу все посещения согласовывать со мной. Маша торопливо подтвердила, что так и будет делать, и быстренько покинула комнату. Доктор же молча измерил мне пульс и с холодком произнёс: — Анна Никитична, я очень прошу вас не совершать глупостей. Сейчас вам нельзя переутомляться, а каждый разговор — это утомление. Потому давайте без вольностей, хорошо? Дождитесь моего разрешения на посещения. «Доктор сказал: в морг. Значит, в морг», — мысленно скривилась я. И собрав ошмётки сил, сказала: — Тогда вы… передайте господину уряднику. — Передать? — нахмурился Васильковский. — Что именно? Я медленно повернула голову, взглядом показывая на туалетный столик. — Там… Средний ящик. В глубине. Доктор подошёл к столику и выдвинул нужный ящик. Покопался в его содержимом и наконец достал любовное послание, полученное мной по ошибке. — Это? — уточнил он, и я ответила слабым кивком. Повторила: — Отдайте… уряднику, — и капитулировав перед усталостью, сомкнула веки. — Хорошо, я передам, — услышала я голос Васильковского. — Не тревожьтесь о пустяках и спите. С вами всю ночь будет прислужница, пусть она и повела себя, как полная бестолочь. «Бедная Феклуша, — вздохнула я мысленно. — Надо же было мне её так подставить». А затем силы окончательно покинули меня, и я провалилась в сон.