Черновик послания земскому председателю писали коллективно — почти как казаки турецкому султану (но, разумеется, в совершенно иных выражениях и с иным посылом). Затем Степан, на день освобождённый Стрельниковым от работ, отвёз конверт на почту в Щиграх, и мы вплотную занялись подготовкой «презентации» — то есть карты и выступления перед господином Воронцовым. Предполагалось, что начнёт разговор Стародубцев, затем Стрельников подхватит с объяснением научной части (я настояла, чтобы оно было максимально разжёванным), а просить о финансовой помощи опять будет Анечкин папА. Моя же роль, как у приснопамятного Кисы Воробьянинова, сведётся к важному надуванию щёк — точнее, молчаливому украшению собой общества мужчин. Причём даже для последнего пришлось применить все свои способности к убеждению: если на поездку в Курск Стародубцев ещё согласился (но с большой неохотой), то разрешение на моё непосредственное участие в мужских делах пришлось продавливать добрых три дня. — Аня, пойми, так не положено! — пытался он донести до меня. — Ладно здесь, в имении, ты можешь чудачествовать, как заблагорассудится. Но не в присутствии же столь важной персоны, как господин Воронцов! — ПапА, даю слово помалкивать, — гнула я свою линию. — Буду смирно сидеть в уголке и слушать ваш разговор. — Да тебя вообще при нём не должно быть!

Тем не менее своего я добилась, и теперь вместе с Феклушей занималась сборами. Как и планировал Стрельников, отъезд был назначен на ближайший понедельник, то есть послезавтра. Путешествовать собирались в четырёхместной дорожной карете, взяв с собой помимо обязательного кучера ещё двоих прислужников покрепче. Однако в воскресенье после церковной службы, на которую мы со Стародубцевым в обязательном порядке ездили в Лозовку, к нам подошёл невесть откуда взявшийся урядник Полищук. Вежливо раскланялся, осведомился о здоровье и делах в имении, а затем уточнил: верно ли, что мы скоро едем в Курск? Тогда он для пущей безопасности мог бы дать нам в сопровождающие двух городовых. — Поедут на своих лошадях и в гражданском, чтобы никого не стеснять и не смущать. Не возражаете, Никита Гаврилович? Поспокойнее ведь будет, — закончил Полищук, и Стародубцев не смог не согласиться. — А скажите, Михаил Романович, — начал он после того, как были обговорены подробности, — откуда у вас сведения о наших планах? Вы к нам давненько не наведывались. — Я попросил Германа Сергеевича держать в курсе успехов его изысканий, — просто объяснил урядник. — И в своей недавней записке он упомянул о ваших намерениях. Не подумайте, будто шпионю за вами, но мне спокойнее знать о ваших делах. Стародубцев покивал (уже хорошо его зная, я заметила, как недовольство «вольного барина» борется в нём с пониманием о висящей над нами потенциальной опасности), и мы попрощались.

Вот так и получилось, что в Курск выехали морально и физически готовые к неприятностям, начиная от внезапной непогоды и заканчивая столкновением с бандой Лихоимцева. Однако занявшее полдня путешествие прошло более чем буднично. Карета потрясла нас по ухабам широкого тракта, солнце пожарило с ясного неба, но на этом неудобства путешествия и закончились. Потому около трёх пополудни экипаж, влекомый серой четвёркой, въехал в предместье губернского города Курска. Я с нескрываемым любопытством смотрела в окно: в прошлой жизни мне доводилось бывать в этом городе, и теперь хотелось сравнить будущее с прошлым.

Конечно, добрые сто пятьдесят лет, революция и Великая Отечественная должны были изменить город. Многих церквей я не помнила, исторические здания в центре тоже сохранились далеко не все. И разглядывая старинные фронтоны, я думала, как было бы хорошо, если бы мы нашли время погулять по городу.

Но пока экипаж, стуча колёсами по булыжникам мостовой, вёз нас в гостиницу, где, по идее, нас должна была ждать записка от Воронцова. В самом деле, раз за неделю до усадьбы не добралось письмо с отказом, значит, земский председатель мог принять визитёров. В успехе же этой встречи я почти не сомневалась: в конце концов, Эрнесту Лейсту, в моей реальности примерно в это же время пробовавшему бурить на территории Белгородской области, земство средства выделило.

— Тпр-ру! Лошади остановились у трёхэтажного красного здания, украшенные зелёными колонками. Вход располагался под кованым козырьком, и я не без удивления увидела, что двери в гостиницу стеклянные. Между тем прислужники помогли нам выгрузиться из кареты. Я взяла Стародубцева под руку, Стрельников предпочёл держаться чуть позади нас, и мы с барственным достоинством вошли в распахнутые усатым швейцаром двери.

— Записка для господина Стародубцева? — Портье на ресепшене был седоус, седовлас и в каждое своё движение вкладывал максимум степенства. — Одну минуточку-с. Он порылся за высокой стойкой из красного дерева и извлёк узкий конверт. — Вот, прошу-с. Вместе с письмом он подал и серебряный нож для разрезания бумаги. Анечкин папА с должной неторопливостью вставил в глаз монокль, вскрыл конверт и развернул послание. Заглядывать через плечо было некрасиво, однако я успела заметить, что написали нам от силы четыре строчки. Потому и Стародубцев почти сразу поднял взгляд и, извлёкши монокль, сообщил: — Господин Воронцов изволит ожидать нас сегодня в любое время до восьми пополудни. Я понятия не имела какой посыл могла нести подобная спешка: в нас заинтересованы? От нас хотят скорее отделаться? Однако то, что Стрельников слегка помрачнел, разбудило недоброе предчувствие. Тем не менее вслух он сказал лишь: — Раз ожидает, надо ехать. — Прежде умыться с дороги, — выдвинул твёрдое условие Стародубцев. — И подкрепить силы хотя бы чаем. До назначенного срока успеем. — И свысока обратился к портье: — Два нумера нам. Для меня и дочери и для этого господина. Да пусть в ресторане стол накроют. Без изысков: чай да холодные закуски. — Слушаю-с. — Портье, сохраняя прежнюю манеру, поклонился и принялся записывать нас в талмуд с именами постояльцев, каллиграфически выводя каждую букву. После этого знаком подозвал одного из лакеев, велел ему: — В тридцать пятый и тридцать восьмой проводи, — и почтительно подал Стародубцеву и Стрельникову ключи с увесистыми брелками.

Вслед за лакеем мы поднялись на третий этаж. Двойной номер для меня и Стародубцева представлял собой две спальни, выходившие в общую гостиную, причём у каждой из спален был отдельный санузел. Наши прислужники принесли вещи и были отпущены отдыхать; одному лишь кучеру было велено лошадей накормить-напоить, но покуда не выпрягать, и самому быть наготове.

Оставшись одна в своей комнате, я для порядка выглянула в окно на большую площадь, гордо носящую имя Красная, и занялась приведением себя в порядок. Умылась из фарфорового умывальника в полированной тумбе, сменила дорожное платье на свежее и вышла в общую гостиную. — Скоренько ты, Аня, — оценил сидевший в кресле у окна Стародубцев. — Веришь ли, только-только открыл газету почитать. Он отложил бумажные листы на изящный столик, но не успел подняться, как в дверь коротко постучали. — А вот и Герман Сергеевич, — прокомментировал Стародубцев. Громко произнёс: — Да-да, входите! — И когда к нам присоединился Стрельников, сказал: — Что же, идёмте в ресторан. Полагаю, здешняя челядь тоже должна была управиться. — ПапА, уверены ли, что стоит задерживаться? — мягко уточнила я. — Уверен, — постановил Стародубцев. — Я, чай, не мальчик, с дороги на встречу бежать. Блюсти себя надо, Аня. Господин Воронцов, разумеется, человек высокопоставленный, да только я по роду не ниже его. Мы со Стрельниковым невольно переглянулись, одинаково огорчённые задержкой. Но спорить не имело смысла, и потому пришлось идти пить чай.

Решение это, кстати, оказалось весьма мудрым. Потому что в гостях у господина Воронцова нам не предложили даже воды, хотя по первому впечатлению встретили благожелательно. Николай Павлович Воронцов высоким лбом, округлым ликом и бородой лопатой напоминал здравствующего государя-императора и наверняка старался, чтобы этого сходства было побольше. Со Стародубцевым он, как с равным, обменялся рукопожатием, мне галантно поцеловал руку (хотя вскользь и выразил удивление, зачем столь прелестную особу взяли на скучную деловую встречу), Стрельникову милостиво кивнул. А после пригласил нас в свой кабинет, где, сидя за широким, красного дерева столом внимательнейшим образом выслушал подготовленную презентацию. На расстеленную перед ним карту, правда, едва взглянул, и это подлило в мою душу сомнений об удачном исходе дела. Но что могло не нравиться Воронцову? С научной точки зрения аргументы и факты были железобетонные. А залежи руды на территории губернии, несомненно, увеличили бы благосостояние оной. Сидя в своём уголке, я гадала о возможных причинах скептического отношения к нашему предприятию. Но когда Воронцов, выслушав финальную речь Стародубцева, вдруг спросил у Стрельникова: — Скажите, господин Стрельников, у вас научное звание имеется? — у меня чуть щека не дёрнулась. Так ему нужны регалии, а не цифры и карты? — Не имеется, — сухо ответил Стрельников. Воронцов покивал, словно не ожидал иного, и задал новый вопрос: — А об этих ваших исследованиях вообще известно в научных кругах? Что говорит о них Географическое общество? — Пока неизвестно, потому никаких отзывов не имеется. — Тон Стрельникова лишился последнего намёка на эмоции. — Ну что же. — Воронцов откинулся на спинку обитого бархатом кресла и сложил ладони на животе. — В таком случае, боюсь, мало чем могу вам помочь. Слишком уж фантастически звучит ваш рассказ: руда посреди степи. У нас, чай, не Урал, чтобы на слово в такое поверить. — Не на слово, — поправил Стрельников. — Мы предоставили вам все научные данные. — Не обессудьте, — тон Воронцова был из разряда «мягко стелет, да жёстко спать», — только я в горных науках мало что смыслю. Как и вы, Никита Гаврилович, (он посмотрел на Стародубцева) со всем к вам уважением. Как и остальные члены земского комитета. Поймите правильно, господин Стрельников. Будь у вас научное звание, известность в научных кругах — мы бы, без сомнения, приняли ваши доказательства на веру. А так, — он развёл руками, — ещё раз не обессудьте. У Стрельникова закаменели желваки, Стародубцев открыл рот, чтобы возразить, однако я успела вмешаться первой. — Прошу прощения, что вмешиваюсь, господа, — произнесла серебристо. — Николай Павлович, верно ли я понимаю: если господин Стрельников предоставит вам бумаги от профессоров Географического общества о том, что его исследования верны, земство рассмотрит просьбу моего отца? Воронцов посмотрел на меня с таким же вежливым удивлением, с каким воззрился бы на вдруг решившую заговорить кошку. Тем не менее ответил по существу: — Вы верно понимаете, Анна Никитична. — Благодарю, — улыбнулась я. После этого Стародубцев свернул наш визит так же технично, как Стрельников — потребовавшего столько непростого труда карту. Воронцов распрощался с нами с той же любезностью, с какой приветствовал, не забыв заверить Стародубцева и меня в своём дружеском расположении. Тем не менее дела это не меняло: если мы хотели получить у земства денег, прежде следовало убедить научное сообщество в истинности наших выводов о руде.