— Одиннадцать десятков убитых или тяжело раненных. Пять десятков с лёгкими повреждениями смогут двигаться без задержек. Добрать из местных удалось лишь два десятка взамен выбывших. Остальные… — здесь голос гвардейца стал чуть более презрительным, выдавая истинное отношение к рабам. — Либо мальковый молодняк, едва научившийся держать копьё крепче, чем собственный хвост, либо ни на что не годное старичьё или калеки.

Сзарен позволил этим словам скользнуть мимо слуха — бесследно, не задерживаясь в разуме дольше необходимого. Он знал, что для акваритов жалкие десять-пятнадцать зим уже становились возрастом дряхлой развалины, годной разве что для воспитания мальков, да и то не отрывая немощных хвостов от плетёных циновок.

— У Шепчущей Глубины удалось забрать двух старших учениц — Робкую Зябь и Хитрую Рыбину, — продолжал Зурхаш. — Магия у них есть, в бою держались достойно. Но сама Верховная Ксилисса… — Гвардеец позволил себе короткий кивок в сторону древней шаманки, которая сидела рядом с чужаком, и куда почти непрерывно уже долгое время смотрел сам Сзарен. — Ей почти двадцать зим, Господин. Она еле дышит. Взять с собой не получится.

От этих слов мускулы под бронированными наплечниками Сзарена непроизвольно напряглись. Не из жалости — хесситу было плевать на жизнь раба. Напряжение возникло от осознания того, насколько ослабло его войско. Привычным усилием воли он заставил себя успокоиться, и снова позволил мысленному взору блуждать между двумя точками — ледяным торосом, намертво сковавшим заметную часть озера от мелководья до глубины, и фигурой чужака, расслабленно расположившегося возле временного очага.

Отряд хесситов держался на берегу обособленно от всех остальных, сохраняя дистанцию между собой и рабами. Даже отдыхая, гвардейцы оставались начеку — восемь фигур в кожаных доспехах с металлическими накладками сомкнулись вокруг Сзарена, как остров силы среди отгремевшего хаоса побоища. Изначально их было девять, но об утрате в Мёртвой Чаше уже не вспоминали — путь служения низкородных хесситов из свиты всегда связан со смертью, замены среди них новичками — не редкость. А очередь желающих — всегда до горизонта.

Воины сидели или стояли у нагретых солнцем валунов, занятые привычным делом — чисткой оружия после битвы и проверкой снаряжения. Движения их казались размеренными, въевшимися в плоть и кости, но то один, то другой раздражённо дёргал хвостом под кожаной накидкой, выдавая то, что скрывала выучка.

Ледяная гора, намертво сковавшая воду в полусотне шагов от берега, возвышалась над озером пугающим памятником разрушительной мощи чужой магии. От неё тянулся морозный туман, зябко цепляясь за чешуйчатую кожу воинов и стылой волной проникая под броню. Но никто не смел явно проявить страх, особенно под наблюдением сотен глаз акваритов. Пусть рабы видят и понимают — хесситам страх неведом.

Чуть поодаль, среди прибрежных зарослей стеклянного камыша, хаотично бродили получившие временную свободу гребневики. Обычно эти двуногие тяжеловесы брезговали растительной пищей, но трупы тварей Тьмы были для них несъедобны — псевдоплоть Забвения вызывала тошноту даже у местных пещерных падальщиков, а для пустынных ящеров служила форменным ядом.

Поэтому звери поневоле переключились на молодые побеги камыша, сочные стебли которых содержали особое вещество, служившее естественным стимулятором пищеварения. Аквариты выращивали этот камыш вдоль берегов аккуратными островками специально для своих нужд, а гребневики истоптали уже значительный участок берега, выдирая зелень с корнем и перемалывая её челюстями с характерным хрустом.

Впрочем, выражать недовольство открыто никто из местных не спешил. В основном раздражённо смотрели в сторону берега с далёких платформ ксиллиса старые самки, которые присматривали за молодняком, но сами уже не могли передвигаться без посторонней помощи.

Большинство же уцелевших зрелых акваритов были заняты делом — кто-то обрабатывал раны соплеменников, используя целебную слизь водорослей; кто-то латал повреждения на плетёных платформах ксиллиса, заменяя лопнувшие лианы; кто-то укреплял защитные барьеры из лозы, которые должны были сдерживать следующую волну тварей Тьмы.

А немалая часть водных жителей до сих пор выполняла мрачную работу, ныряя в окрашенную алым воду и собирая многочисленные серебристые тела погибших сородичей. Такую бойню Печальный Исток вряд ли видел за последнюю сотню зим. Обычно ксиллис отбивался от бродячих стай из двух-трёх десятков отродий без потерь, и такого нашествия точно бы не пережил, если бы не чужак со своей ледяной магией. Поэтому, несмотря на огромное число погибших, рук выживших хватало, чтобы провести погребальный ритуал без спешки.

Каждый мертвец получал свою минуту — под печальными взглядами стариков с плетёных платформ один из сородичей обвивал тело погибшего хвостом, затем клал ладонь с перепончатыми пальцами на его лицо, прощаясь. После чего нырял, утаскивая тело на дно, откуда тянулся едва слышный непрерывный гул — низкий, тягучий, похожий на стон больного зверя. Часть древнего ритуала — захоронить павших в родном водоёме, чтобы их плоть стала пищей для глубинной фауны и наполнила тёмные воды внизу новой жизнью.

Сзарен смотрел на это и думал, что аквариты тратят слишком много времени на мёртвых. Для него значение имели лишь живые, способные держать оружие. Но вмешиваться и ломать обычаи акваритов он не видел смысла. Всё, что необходимо было сделать, уже сделали его гвардейцы, избавляя Одного-из-Сотни от лишней суеты.

Поэтому сейчас куда больше Одного-из-Сотни занимали мысли о чужаке, который расположился в полусотне шагов от отряда хесситов, что позволяло беспрепятственно наблюдать за каждым его движением.

Обустроив очаг из крупных гладких камней прямо на прогретой солнцем гальке, Филин пребывал в странной неподвижности. Его взгляд был расфокусирован, словно он читал невидимые узоры магии. При этом рука мага размеренно, на одних рефлексах, помешивала густое варево в котелке, подвешенном на высоком треножнике из костей какого-то крупного зверя. Аромат оттуда шёл резкий, горьковато-пряный, с нотами трав, которые не росли в пустошах Империи Тирана. Он странно контрастировал со всё ещё витающими над водой запахами крови и смерти, заставляя ноздри Сзарена раздражённо подрагивать.

Обе вещи — треножник и котелок — Филин позаимствовал у Шепчущей Глубины, Верховной Ксилиссы, или, попросту говоря, древней шаманки, заправлявшей этим поселением. Её бурое от прожитых лет тело, иссушенное временем до дряхлости, давно сбросило блеск зрелого серебра, но Ксилисса, устроившись в шаге от чужака, не выказывала признаков слабости. Как и все взрослые аквариты, она могла довольно долго обходиться без водной стихии без вреда для организма. Хвостовые плавники лишь слегка шевелились от тёплых потоков воздуха, идущих от костра, а золотистые глаза были прикрыты тонкой плёнкой третьего века, защищаясь от яркого света.

Аквариты, что самцы, что самки, не носили ни одежды, ни доспехов, признавая лишь пояса из искусно сплетённых волокон, на которых и держали всё необходимое — костяные ножи, инструменты для работы, защищённые от воды сосуды из трубочника со снадобьями и травами.

Рядом с Верховной шаманкой, едва ли не прижимаясь к её боку, сидела «мальковая» ученица — Плачущий Ручеёк. В её детских глазах, широко распахнутых от любопытства и робости перед чужаком, отражался огонь костра. Эта «мелочь» лишь недавно прошла обряд отделения от водной стихии, научилась дышать воздухом и ползать на хвосте. Сзарен не особо разбирался в возрасте рыболюдей, но опыт подсказывал ему, что ученице едва ли больше года по меркам акваритов, раз она размером примерно с треть взрослой особи.

Рядом с очагом лежало несколько плетёных корзин с образцами из местных трав, среди которых этот Филин и выбрал всё необходимое для варки, словно читая их свойства по запаху.

Сзарену было совершенно наплевать на все эти местные имена. Он видел только цифры потерь и возможности добычи. Но обстоятельный Зурхаш, верный своей привычке докладывать обо всём, продолжал неторопливо перечислять детали. Его доклад был похож на ритуал — каждое имя, каждая деталь должны быть учтены, даже если они казались бессмысленными для военачальника.