Рузвельт покачал головой, его лицо выражало сомнение.

— Генри, Геринг — не Гитлер, но он всё ещё опасен. Если он договаривается с Британией, наши предупреждения могут быть проигнорированы. Давление на Германию может подтолкнуть её к союзу с другими державами. Мы должны быть осторожны, чтобы не создать новых угроз.

Стимсон кивнул, признавая вес аргументов президента.

— Вы правы, господин президент. Но осторожность не должна означать бездействие. Мы можем действовать через посредников — наших послов в Лондоне, Париже, Берлине. Если мы покажем, что Америка готова играть активную роль, это изменит расклад сил. Геринг, Муссолини, японцы — все они должны знать, что Соединённые Штаты не останутся в стороне, если их действия угрожают мировому порядку.

Рузвельт знал, что Стимсон предлагал амбициозный план, который мог бы вывести Америку на новый уровень влияния, но каждый шаг был связан с рисками.

— Генри, — сказал он наконец, — ваши предложения требуют серьёзного обсуждения. Я согласен, что мы не можем вечно оставаться в стороне. По Испании я поручу Государственному департаменту изучить возможность продвижения нейтральной фигуры через дипломатические каналы. По Италии и Японии — подготовьте подробный отчёт о возможных санкциях. Нам нужно понять, как это скажется на нашей экономике и отношениях с союзниками. По Германии — я хочу больше информации о планах Геринга.

Стимсон кивнул, его лицо выражало удовлетворение.

— Это разумный подход, господин президент. Я подготовлю рекомендации и координирую работу с Государственным департаментом. Мы должны действовать быстро, но с умом.

Рузвельт улыбнулся, его взгляд стал чуть мягче.

— Генри, вы всегда были человеком действия. Я ценю вашу решимость. Но помните, что мы идём по тонкому льду. Американцы хотят восстановления экономики, а не новых обязательств за океаном. Нам нужно найти баланс.

Стимсон встал, аккуратно собрав свои бумаги.

— Понимаю, господин президент. Но я верю, что Америка может стать лидером, который направит мир к стабильности. Мы не можем позволить другим диктовать правила.

— Хорошо сказано, — ответил Рузвельт. — Держите меня в курсе, Генри. И спасибо за вашу прямоту.

Стимсон кивнул и направился к двери. Когда он вышел, Рузвельт остался один. Он посмотрел на бумаги на столе, затем на карту мира на стене. Точки, обозначавшие Испанию, Абиссинию, Маньчжурию, Германию, были связаны невидимыми нитями, и он знал, что его решения могут повлиять на их судьбу. Вашингтон за окном продолжал жить своей жизнью, но Рузвельт чувствовал, что Америка стоит на пороге новой эры. Он начал обдумывать следующий шаг, понимая, что каждый его выбор будет иметь последствия далеко за пределами Белого дома.

Нью-Йорк в конце августа 1936 года был городом, где Манхэттен сиял как центр восстановления Америки после Великой депрессии, с роскошью, соседствующей с бедностью в других районах. Пятая авеню оживала рано: солнце заливало улицу светом, отражаясь в хромированных бамперах автомобилей. Жёлтые такси Йеллоу Кэб с шашечками на бортах двигались в потоке, водители в кепках сигналили, пропуская лимузины Паккард с шофёрами в униформе. Клерки в летних костюмах с портфелями и газетами спешили к небоскрёбам — Эмпайр-стейт-билдинг. Женщины в платьях с подплечниками, шляпках с вуалями и перчатках прогуливались по тротуарам, заходя в Бергдорф Гудман за туфлями или Lord Taylor за чулками. Торговцы раскладывали лотки с розами из Нью-Джерси, кренделями, бутылками Кока-Колы в ведёрках со льдом и газетами — «Нью-Йорк Таймс», «Геральд Трибьюн» — с заголовками: «Программа общественных работ даёт восемь миллионов рабочих мест!», «Безработица в Нью-Йорке двенадцать процентов!», «Рузвельт строит мосты и дороги!».

На перекрёстках полицейские в белых перчатках направляли движение свистками, а у входов в метро толпы спускались по лестницам за жетон. Магазины на Мэдисон-авеню предлагали радиоприёмники Филко с деревянными корпусами, холодильники Дженерал Электрик и пылесосы Гувер, которые семьи покупали в рассрочку благодаря кредитам от банков. В парках на скамейках сидели мужчины в костюмах, обсуждая акции, а женщины с колясками болтали о новых фильмах с Кларком Гейблом или Кэтрин Хепбёрн.

Воздух Манхэттена наполняли ароматы возрождения: свежезаваренный кофе из кафе Чилдс на каждом углу, где официантки в крахмальных фартуках подавали яйца бенедикт с голландским соусом, круассаны и датские булочки из французских пекарен на 57-й улице, бриз с Гудзона, несущий прохладу и лёгкий запах рыбы от рынков Фултон, и ноты дорогих духов от дам высшего света, идущих на ланч в «Плаза».

Центральный парк, раскинувшийся на сотни акров от 59-й до 110-й улицы, служил лёгкими города и местом отдыха для всех слоёв: няни в униформе толкали серебристые коляски Silver Cross по асфальтовым аллеям под кронами вязов, платанов и американских каштанов, джентльмены в панамах и лёгких костюмах из льна сидели на скамейках, читая финансовые отчёты или «Нью-Йоркер» с карикатурами, дети из обеспеченных семей катались на новых велосипедах Schwinn с звонками или играли в бейсбол на лужайках с мячами Spalding. На Большом пруду гребцы в белых рубашках и шортах арендовали деревянные лодки, а в зоопарке семьи кормили слонов арахисом, наблюдали за медведями в вольерах или мартышками в клетках, обновлённых благодаря грантам от города. Роскошь проявлялась в деталях повседневности: консьержи в отелях «Уолдорф-Астория» на Парк-авеню или «Плаза» на 59-й в ливреях с золотыми пуговицами открывали двери Роллс-Ройс Фантомам или Дюзенбергам, лифтеры в униформе поднимали гостей в пентхаусы с террасами и видом на весь город, рестораны вроде «21 Клаб» на 52-й улице предлагали лобстеров, филе миньон и шампанское Dom Pérignon.

Манхэттен процветал на фоне национального подъёма: Уолл-стрит в Нижнем Манхэттене гудела от суеты в здании Нью-Йоркской фондовой биржи, где маклеры в подтяжках и с галстуками кричали котировки акций United States Steel, выросших на сорок процентов с минимума 1933 года, General Electric с новыми лампами и моторами, или Radio Corporation of America благодаря спросу на приёмники; банки вроде Chase Manhattan или Bank of America выдавали кредиты на жильё и бизнес, стройки моста Триборо, соединяющего Манхэттен, Бронкс и Квинс, или туннеля Линкольна под Гудзоном создавали тысячи рабочих мест по программам общественных работ. По вечерам огни Бродвея отражались в лужах после дождя, а джаз из клубов смешивался с гулом толпы, создавая ощущение, что Манхэттен — центр мира, где всё возможно.

Но за мостами и туннелями, в Бронксе, Бруклине, Квинсе депрессия всё ещё держалась крепко, создавая контраст, который подчёркивал социальное расслоение. В Бронксе очереди за супом от Армии Спасения или католических миссий тянулись на кварталы у церквей, люди в потрёпанных пальто и шляпах получали миску бобов с хлебом; Гувервилли — самодельные хижины из жести, картона и досок — стояли в парках вроде Ван Кортландт, где семьи из пяти-семи человек ютились без электричества и воды, готовили на кострах из собранного мусора. Безработица достигала двадцати пяти процентов, мужчины стояли у ворот фабрик Форд в Эджуотере или пивоварен Schaefer в Уильямсбурге, надеясь получить работу. В Бруклине многоквартирные дома на Нижнем Ист-Сайде или в Ред-Хуке набивались иммигрантами — итальянцами, ирландцами, евреями — по десять-двенадцать человек в трёх комнатах без горячей воды, дети ходили босиком по улицам, играли в стикбол палками от ящиков, женщины шили одежду дома по заказам. Фабрики в Квинсе — текстильные или авиационные вроде Grumman — работали вполсилы, конвейеры останавливались из-за нехватки заказов, рабочие в комбинезонах разгружали мешки с мукой по программам помощи. Дети продавали газеты на углах или чистили обувь, ветераны Первой мировой с табличками «Нужна работа» сидели у метро. Контраст был виден с моста Джорджа Вашингтона или Бруклинского: с одной стороны небоскрёбы Манхэттена с огнями, с другой — дым от угольных печей над лачугами, крики детей в пыли и очереди за хлебом.