Но их было слишком мало — всего десять против нескольких десятков внутри и снаружи. Националисты подтянули резервы из сараев и задних зданий, окружая склад с трёх сторон плотным кольцом. Дуррути увидел это через разбитое окно, где стекло осыпалось от пуль, и крикнул своим:

— Всем к заднему выходу! Прорываемся к реке и отходим вниз по течению!

Они выскочили через разбитую дверь склада, стреляя на бегу из всего, что осталось — револьверов, винтовок и кидая последние гранаты. Дуррути бежал первым, револьвер был в правой руке, левая сжимала раненое плечо, где пуля задела мышцу ещё у моста, вызвав острую боль, которая отдавала в руку при каждом движении. Двое бойцов рядом с ним получили ранения на выходе и упали — одному пуля в спину пробила позвоночник, другому в голову, разнеся череп. Дуррути добежал до берега реки, где вода плескалась о камни, и прыгнул в реку с разбегу. Река была холодной. Течение подхватило его и понесло вниз.

За ним прыгнули ещё трое выживших из группы. Дуррути схватился за обломок деревянной доски от разрушенного забора, которая плыла рядом, он плыл, держась за неё одной рукой, пытаясь направить тело к берегу. Националисты на берегу открыли огонь по пловцам с близкого расстояния, пули поднимали фонтанчики воды. Первая пуля ударила Дуррути в спину. Она вошла между лопаток с глухим ударом, он дёрнулся от внезапной боли, вода вокруг окрасилась красным. Он попытался плыть дальше, перехватывая доску крепче правой рукой, но вторая пуля попала в голову, пробив висок. Тело обмякло, доска выскользнула из ослабевших пальцев, и течение унесло его вниз по реке, где тело кружилось в водоворотах у крупных камней, задевая коряги, ветки и уходя под воду в глубоких местах.

Педро Мартин у второго пулемёта держался дольше всех на позиции у моста. Лента патронов кончилась, он вставил последнюю из ящика, дал финальную очередь по наступающим националистам, которые уже подходили цепью на сто метров. Они приближались уверенно, стреляя на ходу. Миномёт националистов прицелился точно по вспышкам и мина упала прямо у перевернутого автомобиля. Взрыв разорвал Педро на части.

Последние анархисты у моста, склада и на холмах были полностью окружены. Националисты подошли близко и добивали раненых выстрелами в упор из винтовок или штыками в грудь. Крики раненых и умирающих стихали один за другим по всему полю. Те немногие, кто пытался бежать по холмам в темноте, были настигнуты пулями в спину или гранатами. Отряд, который пришёл сотней полных надежд на успешный рейд, таял на глазах: из ста двух осталось пятьдесят, потом двадцать, потом всего единицы. Несколько человек, увидев безнадёжность, сдались, подняв руки вверх, их обыскали, связали верёвками за спиной и увели на склад под конвоем марокканцев.

Националисты методично обыскали все тела на мосту, в окопах и внутри склада, собрали винтовки, патроны, документы из карманов, рюкзаки с сухарями и личные вещи. Склад уцелел почти полностью, большая часть запасов боеприпасов, продовольствия и медикаментов осталась нетронутой. Офицер роты, капитан по имени Хуан Мендоса, доложил по портативной рации в штаб в Сарагосу: засада удалась полностью, анархистский лидер Буэнавентура Дуррути устранён, весь отряд уничтожен, потери минимальные.

К утру, когда первые лучи солнца осветили холмы, река унесла десятки тел далеко вниз по течению, где они застряли в зарослях у берега, утонули в омутах или были вынесены на отмели. Новости о гибели Дуррути и всего его отряда дойдут до Барселоны только через выжившего проводника Мигеля, который спрятался в густых кустах на холме и видел весь конец боя от начала до финала. Это станет тяжёлым ударом для анархистов всей Каталонии и ослабит их позиции на фронте. Франко в далёкой Севилье получит ценную передышку, его позиции в Арагоне укрепятся на несколько критических недель, позволяя перегруппировать силы.

Засада у Эбро стала одной из тех ключевых операций, которые переломили ход борьбы в Арагоне, ослабив республиканский фланг и дав националистам время на перегруппировку и новые наступления в ближайшие недели.

Первые числа ноября 1936 года в Лондоне выдались особенно сырыми и холодными, когда густой туман, стелющийся по поверхности Темзы плотным покрывалом, скрывал от глаз редких прохожих силуэты барж, грузовых кораблей и пароходов, медленно продвигающихся к докам в нижнем течении реки, где разгружались товары из колоний — чай из Цейлона, каучук из Малайи, шерсть из Австралии.

Улицы финансового района Сити, обычно заполненные потоком клерков в строгих котелках и пальто, спешащих на биржу Ллойда или в банки на Ломбард-стрит, теперь казались затихшими под тяжелым серым небом, где редкие лучи солнца едва пробивались сквозь многослойные облака, отбрасывая длинные, размытые тени на мостовые. В таком неприветливом, почти мистическом окружении располагался неформальный клуб под названием «Имперская федерация бизнеса», занимавший старый особняк викторианской эпохи на углу Корнхилл и Ломбард-стрит, где фасад из красного кирпича с белыми карнизами и высокими окнами выглядел скромно и непритязательно, без каких-либо броских вывесок или рекламных щитов, лишь с небольшой медной табличкой у входа, на которой было выгравировано название клуба мелким, едва заметным шрифтом, доступным только для посвященных, кто знал, что за этими дверями решаются судьбы миллионов фунтов и тысяч рабочих мест по всей Британской империи.

Швейцар в строгой ливрее с золотыми пуговицами, стоявший у массивных дубовых дверей с кованой решеткой, знал в лицо каждого члена клуба и пропускал внутрь только тех, кто имел право входа, обеспечивая полную конфиденциальность собраний, где обсуждались не только биржевые котировки, но и политические интриги, способные изменить курс страны. Внутри особняка царила атмосфера старой Англии, где стены были обшиты дубовыми панелями темного цвета, отполированными до блеска поколениями слуг, а свет от каминов с потрескивающими дровами из шотландского торфа отражался в бронзовых канделябрах и хрустальных графинах. Тяжелые кожаные кресла вокруг длинных столов из красного дерева, инкрустированного перламутром, приглашали к долгим беседам о делах, способных повлиять на судьбу целых отраслей промышленности — от сталелитейной до химической. Полы были устланы толстыми коврами персидского производства со сложными орнаментами в красных и синих тонах, заглушавшими каждый шаг, а на стенах висели портреты бывших членов клуба — лорда Ротермира в молодости, сэра Альфреда Монда, основателя ICI, и других промышленников и банкиров, чьи имена были связаны с расцветом Британской империи в прошлом веке, когда Британия правила морями и рынками мира.

Здесь не подавали изысканных ужинов для развлечения или светских раутов; меню ограничивалось простыми, но добротными британскими блюдами вроде ростбифа с йоркширским пудингом, жареной баранины с мятным соусом или копченого лосося из Шотландии, а напитки — виски двенадцатилетней выдержки, портвейном из погребов клуба и бренди, которое хранилось в дубовых бочках десятилетиями. Официанты, нанятые со строгим условием абсолютного молчания и часто связанные семейными узами с членами клуба — сыновья или племянники магнатов, — двигались бесшумно по залу, пополняя графины и убирая пепельницы с монограммами, не вмешиваясь в разговоры и не обсуждая услышанное.

Вечером второго ноября 1936 года в главном зале клуба, освещенном настольными лампами с зелеными шелковыми абажурами, которые отбрасывали мягкий, приглушенный свет на лица собравшихся, создавая атмосферу доверия и заговора, за длинным столом из красного дерева с резными ножками в виде львиных лап собрались четверо влиятельных магнатов, чьи капиталы, связи и амбиции могли сдвинуть экономику всей страны в нужном направлении.

Во главе стола сидел Уир, сталелитейный магнат из Шеффилда, заводы которого в Йоркшире производили высококачественную сталь для королевского флота, для строительства мостов через Темзу и для железных дорог, протянувшихся от Лондона до Индии через Суэц, обеспечивая работой десятки тысяч человек в промышленном севере и принося ежегодный доход в миллионы фунтов. Его костюм-тройка от лучшего портного на Сэвил-Роу сидел безупречно, подчеркивая широкие плечи бывшего регбиста, а в петлице поблескивал значок с гербом Йоркшира — белая роза на синем поле, символизирующий его корни в промышленном сердце Англии.