Бой завершился через несколько минут, лагерь превратился в поле мертвецов, где двадцать восемь сомалийцев лежали в неестественных позах, с ранами, из которых сочилась кровь, впитываясь в песок; пятерых раненых добили, чтобы не оставлять свидетелей. Солдаты Паоло, не теряя времени, обыскали шатры: они забрали мешки с золотом, тяжёлые и звенящие, ящики со специями, от которых шёл острый аромат корицы и гвоздики, тюки ткани, всё ещё пахнущие далёкими рынками Дыре-Дауа; тела бандитов свалили в одну кучу у развалин форта, оставив их стервятникам, которые уже кружили в небе, предчувствуя пир, а верблюдов перегнали в сторону, чтобы использовать для транспортировки добычи обратно в Аддис-Абебу; тело Десты, лежавшее отдельно у шатра, с раной в боку и глазами, уставившимися в небо, завернули в плащ одного из убитых сомалийцев и погрузили в кузов грузовика. Витторио отдал приказ закопать тело Десты в безымянной могиле за городом, в пустыре у реки, где песок быстро скроет следы, и солдаты выполнили это без промедления, выкопав яму под покровом ночи, опустив тело и засыпав землёй, без креста или молитвы.

Колонна въехала в ворота резиденции в Аддис-Абебе, где пальмы шевелили листвой под лёгким ветром, а слуги в белых туниках сновали по двору.

Маршал Лоренцо ди Монтальто в это время ужинал в своей гостиной, окружённый офицерами в парадных мундирах, стол был уставлен серебром и хрусталём, тосканское вино лилось в бокалы, поднимаемые за его новое звание, за победы над мятежниками оромо, за будущее Италии в Африке, и он улыбался, шутил, спрашивая о Десте, но Витторио, явившийся позже с рапортом, лишь пожал плечами, сказав, что абиссинец погиб в перестрелке, спасая караван, и маршал, хотя и опечалился, поднял бокал за память друга, не зная, что пуля, оборвавшая жизнь Десты, была выпущена рукой того, кого он считал верным союзником.

Ночь опустилась на Аддис-Абебу тяжёлым покрывалом, звёзды мерцали над пальмами, ветер шевелил листву, а в пустыне стервятники уже клевали мёртвых, в то время как Витторио, лёжа в своей постели, обдумывал следующий шаг в этой игре, где секреты умирали вместе с их носителями, а юг, с его Тадессе и тайными тропами, уже готовил новый удар, и генерал знал, что эта ночь — лишь пауза перед бурей, в которой выживут только те, кто умеет стрелять первым.

Конец октября 1936 года в Германии выдался на редкость ясным и бодрящим, с лёгким утренним морозцем, который покрывал крыши домов, мостовые и газоны в городских парках тонким слоем инея, похожим на сахарную пудру, но уже к девяти часам солнце полностью разогнало облака, заливая улицы и площади мягким золотистым светом, подчёркивающим осенние краски листвы на каштанах, клёнах и липах вдоль главных аллей.

28 октября, день, тщательно выбранный для проведения всенародного плебисцита, стал моментом, когда весь рейх пришёл в организованное движение: миллионы граждан, от жителей шумных промышленных кварталов Берлина и Рура до обитателей тихих сельских поселений в Баварии, Восточной Пруссии и на побережье Северного моря, выходили из своих домов, квартир и ферм, чтобы направиться к ближайшим избирательным участкам, расположенным в школьных зданиях с высокими окнами и паркетными полами, в ратушах с готическими фасадами и сводчатыми потолками, в общинных залах с деревянными балками и соломенными ковриками, где за длинными столами из полированного дуба сидели чиновники в строгой гражданской одежде — мужчины в костюмах с галстуками и женщины в блузках с брошами, — ведущие аккуратные журналы учёта с графами для имён, адресов и отметок о явке, раздающие чистые белые бюллетени с напечатанным вопросом и двумя кружками для галочки. Рядом стояли кабинки для тайного голосования, отгороженные зелёными тканевыми занавесками или деревянными перегородками с дверцами на петлях, и урны из тёмного дерева или металла на ножках, запертые на висячие замки с восковыми пломбами, несущими официальные печати областей и рейха.

Подготовка к этому дню велась с тщательностью, достойной крупной национальной кампании: за две недели до плебисцита по всей стране были развешаны тысячи плакатов на стенах домов, фонарных столбах и витринах магазинов, изображающих Германа Геринга в форме воздушных сил с уверенным взглядом и с надписями крупным готическим шрифтом ' Скажем Да новому канцлеру рейха!'

Радио с раннего утра и до позднего вечера транслировало специальные передачи со спокойными голосами дикторов, объясняющими простоту процедуры и важность участия каждого гражданина старше двадцати лет.

В школах на уроках патриотического воспитания учителя показывали детям карты рейха с отмеченными участками и раздавали маленькие значки с орлом, на предприятиях профсоюзные делегаты проводили короткие собрания в обеденные перерывы, где рабочие в синих комбинезонах и кепках получали информационные листки с текстом вопроса и инструкциями по заполнению бюллетеня, а в газетах вроде «Народного наблюдателя» и региональных изданий публиковались статьи с фотографиями очередей на пробных голосованиях и заголовками о единстве нации.

Участки открывались ровно в семь часов утра и работали до восьми вечера, с перерывами на короткий обед для чиновников избирательной комиссии, и повсюду — в городах и деревнях — стояли полевые кухни под брезентовыми навесами, где в огромных котлах на газовых горелках варился густой гороховый или чечевичный суп с кусочками колбасы или ветчины, подавался с ломтями свежего ржаного хлеба из ближайших пекарен, кружками разбавленного пива или фруктового компота для утоления жажды, и люди, проголосовавшие, получали талоны на эту еду, садясь за длинные деревянные столы и скамьи на свежем воздухе или в залах, чтобы поесть в компании соседей, коллег или членов семьи, обмениваясь тихими замечаниями о погоде, о том, как быстро двигалась очередь, или о детях, бегающих рядом с бумажными флажками в руках.

К восьми вечера участки закрылись по всей стране. Урны запечатали цепями и пломбами, увезли на грузовиках и телегах в центры областей под охраной местных организаций, где члены комиссии в освещённых лампами залах считали бюллетени всю ночь, складывая их в стопки «Да» и «Нет», проверяя подписи и отметки, заполняя протоколы с точными цифрами для каждого участка, деревни, города и региона.

К утру 29 октября данные по итогам плебисцита подвели в Берлине, где по радио и в экстренных выпусках газет объявили официальные результаты: явка составила 98 процентов от всех зарегистрированных избирателей старше двадцати лет, а за утверждение Германа Геринга главой государства и правительства с должностью канцлера рейха проголосовало 92 процента участников, что было воспринято как триумф единства и мандат доверия новому лидеру.

Вечером того же дня, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а Берлин зажёгся тысячами огней, в Большом зале дворца на улице Вильгельмштрассе, бывшей резиденции прусских королей с её высокими потолками, расписанными фресками мифологических сцен, хрустальными люстрами на сотнях свечей, хотя теперь уже с электрическими лампами в бронзовых оправах, полированными паркетными полами из инкрустированного дуба и стенами, увешанными гобеленами с охотничьими мотивами и портретами великих монархов, собралась элита рейха на торжественный приём, который должен был отметить не только итоги плебисцита, но и начало новой эры под руководством Геринга.

Зал украсили с королевской роскошью: по периметру стояли вазы с осенними цветами — белыми хризантемами, жёлтыми георгинами и ветками дуба с желудями, символизирующими силу и долговечность. Длинные столы, покрытые белыми льняными скатертями с вышитыми орлами, ломились от изысканных угощений, приготовленных лучшими поварами из отелей «Адлон» и «Кайзерхоф» — серебряные подносы с тонко нарезанной копчёной ветчиной из Вестфалии, фазаньими паштетами в желе с трюфелями, чёрной икрой на хрустящих тостах из белого хлеба, ассорти сыров из Баварии и Швейцарии с гроздьями винограда и инжиром, рулетами из лосося с укропом, пирожными с кремом и малиной, штруделями с яблоками и корицей, а в центре — фонтаны с пуншем и шампанским; бутылки рейнского рислинга 1934 года, мозельского шардоне из лучших виноградников, французского шампанского «Моэт» из конфискованных запасов и крепких шнапсов в хрустальных графинах стояли рядами, обслуживаемые лакеями в белых перчатках и чёрных фраках.