Геббельс энергично кивнул, его глаза загорелись.

— Конечно, герр генерал-полковник! Я уже подготовил материалы. Мы начали кампанию, представляющую вас как человека, который взял на себя бремя лидерства в момент кризиса. Народ должен знать, что вы — единственный, кто сохранит единство рейха. Я лично прослежу, чтобы каждая статья, каждая передача подчёркивала вашу решительность и мудрость.

Геринг слегка улыбнулся. Геббельс был скользким, но его талант нельзя было недооценивать. Он знал, как манипулировать умами, и Геринг собирался использовать это в полной мере.

— Хорошо, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты также занялся теми, кто цепляется за прошлое. Если кто-то в прессе или партии продолжает говорить о Гитлере, это нужно прекратить. Немцы должны забыть о нём. Их вождь теперь я.

Геббельс кивнул, его лицо стало серьёзнее.

— Это будет сделано, герр генерал-полковник. Мы уже готовим новые лозунги и фильмы, которые прославляют ваше руководство.

Геринг удовлетворённо кивнул. Он знал, что Геббельс сделает всё, чтобы сохранить своё место, но его нужно держать под контролем. Этот человек был слишком умён, чтобы доверять ему полностью.

После ухода Геббельса Геринг вызвал Виктора Лютце, лидера СА.

— Виктор, — начал он. — Я хочу, чтобы СА полностью поддержали меня. Никаких сомнений, никаких разговоров о прошлом. Ты можешь это обеспечить?

Лютце кивнул.

— Мои люди сделают всё, что вы прикажете, герр генерал-полковник. Они верят в силу, а вы показали, что она у вас есть. Но… — он замялся, — есть некоторые, кто всё ещё говорят о Гитлере. Они считают, что его идеи нельзя забывать.

Геринг нахмурился. Это было именно то, чего он опасался. Идеи Гитлера, его харизма всё ещё держали умы многих в партии и за её пределами. Это нужно было искоренить.

— Разберись с ними, — холодно сказал он. — Если кто-то из твоих людей не готов следовать за мной, они не нужны рейху. Ты знаешь, как это делается.

Лютце кивнул. Он понимал, что его выживание зависит от преданности Герингу, и не собирался рисковать.

В тот же день Геринг продолжал укреплять свою власть. Аресты тех, кто был слишком тесно связан с Гитлером, шли полным ходом. Офицеры СС, партийные функционеры, даже некоторые генералы вермахта, выражавшие сомнения в новом лидере, были либо отправлены в тюрьмы, либо уволены. Геринг действовал безжалостно, но с умом: он не хотел создавать слишком много врагов сразу. Вместо этого он использовал гестапо под руководством Мильха, чтобы выявлять тех, кто мог стать угрозой, и устранять их тихо.

Одновременно он расставлял своих людей на ключевые должности. В министерстве авиации, которое он сам возглавлял, он уже заменил замов на лояльных офицеров люфтваффе. В партии он продвигал тех, кто был обязан ему карьерой — людей, которые видели в нём источник личной выгоды. Геринг знал, что преданность покупается не только страхом, но и наградами. Он щедро раздавал привилегии и обещания тем, кто демонстрировал лояльность.

Его амбиции шли дальше. Он понимал, что для полного контроля над рейхом нужно взять под управление спецслужбы. Гестапо, СД, абвер — все эти структуры были слишком независимыми, полными интриг. Геринг планировал поставить во главе каждой из них своих людей, но это требовало времени. Мильх был временной фигурой, но достаточно надёжной, чтобы начать чистку. Армия оставалась проблемой: вермахт, с его аристократической элитой, держался нейтрально, но Геринг знал, что лояльность многих нужно либо купить, либо устранить тех, кто недоволен изменениями в государстве.

Геббельс тем временем развернул пропагандистскую кампанию. К вечеру газеты вышли с заголовками о «новом вожде», который «спас рейх от смуты». Радио передавало речи Геринга, в которых он обещал продолжить дело Гитлера, но с «новой силой и мудростью». Кинохроника готовилась показать его на трибунах, в окружении люфтваффе, в роскошной форме, подчёркивающей его статус. Геббельс лично следил за тем, чтобы каждый материал был идеальным. Он знал, что его будущее зависит от того, насколько убедительно он представит Геринга как единственного лидера Германии.

К вечеру Геринг стоял у окна кабинета, глядя на ночной Берлин. Его власть укреплялась, но оставалась хрупкой. Слишком многие всё ещё помнили Гитлера, слишком многие сомневались в нём. Он должен был действовать быстро, чтобы никто не успел объединиться против него.

Его размышления прервал адъютант, вошедший с запечатанным конвертом.

— Герр генерал-полковник, — сказал он. — Срочное сообщение из Лондона. Наш человек сообщает, что британцы хотят встречи. Они выражают интерес к сотрудничеству.

Геринг взял конверт. Британцы? Это было неожиданно, но не удивительно. Он знал, что Лондон следит за событиями в Германии. Возможно, они видели в нём более удобного партнёра, чем Гитлер. Но он также понимал, что доверять им нельзя. Если британцы предлагают диалог, это значит, что они хотят чего-то взамен.

— Хорошо, — сказал он. — Подготовь ответ. Мы согласимся на встречу, но на наших условиях. И держи это в тайне.

Адъютант кивнул и вышел. Геринг открыл конверт, пробежал глазами текст. Британцы намекали на экономическую поддержку в обмен на «стабильность в Европе». Это было заманчиво, но опасно. Геринг понимал, что любой намёк на сотрудничество с Западом может быть использован его врагами внутри рейха. Но без внешней поддержки его положение будет уязвимым.

Он отложил письмо и вернулся к окну. Берлин спал, но Геринг чувствовал, что его игра только начинается. Он должен был укрепить власть внутри страны, нейтрализовать врагов и маневрировать на международной арене. Его амбиции были безграничны, но он знал, что один неверный шаг может стоить ему всего.

Кэндзи Ямада сидел за массивным столом в своём новом кабинете главного редактора «Асахи Симбун». Помещение, ещё недавно принадлежавшее Исикаве Таро, казалось слишком просторным, почти чужим. Тёмные деревянные панели на стенах поглощали свет, а высокие окна пропускали мягкое сияние токийского вечера, где огни Гиндзы мерцали, словно далёкие звёзды. Исикава ушёл внезапно, объявив, что переходит в издательство в Осаке, где ему якобы предложили спокойную должность с хорошим окладом. Кэндзи не верил в эту историю. В редакции шептались, что Исикава сбежал, почувствовав, как Токио становится опасным местом для тех, кто слишком много знает. Уход Исикавы сделал Кэндзи главным редактором — не из-за амбиций, а потому, что он оказался единственным, кто не вызывал подозрений у новых властей. Его молчание о Сато Харуки и статье, которую он так и не опубликовал, стало пропуском на эту должность. Кэндзи не чувствовал триумфа, но и страха перед генералом Накамурой у него не было — лишь осторожность, вызванная вниманием властей, которое теперь, с его новым положением, стало неизбежным.

Кабинет был тихим, лишь из общего зала доносился приглушённый стук пишущих машинок. На столе лежали кипы бумаг: репортажи о местных фестивалях, заметки о новых кафе в Гиндзе, письма читателей с жалобами на шум трамваев или похвалами за статьи о храмах. Кэндзи погружался в работу с удовольствием, редактируя тексты молодых журналистов, добавляя детали, чтобы оживить их сухие строки. Он писал заметки о постановках в театре или о рынках в Асакусе. Эти задачи, хоть и казались мелкими на фоне происходящего в стране, приносили ему удовлетворение. Он находил в них порядок, которого так не хватало в Токио. Взрывы в штабе Квантунской армии и Кэмпэйтай, о которых говорили шёпотом, изменили город. Улицы, прежде полные смеха и суеты, стали тише. Прохожие избегали долгих разговоров. Но Кэндзи был доволен своей ролью в новой Японии — он делал то, что умел, и делал это хорошо.

Он поручил одному из журналистов написать о фестивале фонарей в Уэно, где тысячи бумажных светильников озаряли ночь, создавая завораживающее зрелище. Другому дал задание описать открытие нового рынка в Синдзюку. Сам Кэндзи взялся за статью о театральной постановке в Гиндзе, где режиссёр переосмыслил классическую пьесу, добавив в неё современные нотки. Он описал, как актёры двигались по сцене с грацией, а зрители аплодировали, забыв о тревогах внешнего мира. Работа текла плавно, и Кэндзи чувствовал себя в своей стихии. Читатели присылали письма, хваля репортажи за их живость, и это укрепляло его уверенность. Он не хотел быть частью чьей-то игры, и его нейтральность была способом сохранить независимость.