9

Третья терраса была головокружительно прекрасна. Блеск ее напомнил Валентину Долорн. Она прислонилась к основанию Второго Утеса, Неприступной вертикальной казавшейся абсолютным барьером против проникновения внутрь, а когда солнце освещало западную сторону утеса, отраженный свет слепил глаза и захватывал дух.

И там были зеркала – громадные, грубо вырезанные плиты полированного черного камня, воткнутые краем в грунт вокруг террасы. Они сияли внутренним светом. Валентин в первый раз критически взглянул на себя, ища перемен, произведенных путешествий, какую-нибудь затуманенность того теплового излучения, которое исходило от него, начиная с Пидруда, следы усталости или потрясений. Но ничего такого он не увидел: знакомый золотоволосый улыбающийся мужчина. И он приветственно махнул своему отражению и дружески подмигнул ему. А через неделю вообще перестал замечать его. Если бы ему приказали не обращать внимания на зеркала, он, вероятно, жил бы в постоянном напряжении, невольно бросая на них взгляды и тут же отводя его, но никто не сказал ему, для какой цели здесь зеркала и как он должен относиться к ним, поэтому он вскоре просто забыл о них. Зеркала, как он понял много позже были ключом к движению вперед на Острове: эволюция духа изнутри, растущая способность отличать и отбрасывать ненужное.

Здесь он был совсем одинок: ни Шанамира, ни Виноркиса, ни Фарсела. Валентин внимательно пригляделся к чернобородому если бы тот и в самом деле был шпионом, он, без сомнения, нашел бы возможность следовать за Валентином с террасы на террасу. Но здесь он не появился.

Валентин пробыл на террасе Зеркал одиннадцать дней и отправился дальше с пятью другими новичками на плавающих санях к краю Второго Утеса на Террасу Посвящения.

Отсюда открывался великолепный вид на первые три террасы, находившиеся далеко внизу. От Террасы Оценки видна была лишь узкая розовая линия на фоне темной зелени леса, но большая Терраса Начала величественно развертывалась на середине нижнего плато, а Терраса Зеркал прямо внизу сверкала, как миллион ярких погребальных костров, в полуденном свете.

Теперь ему уже стало безразлично, насколько быстро он сможет продвигаться. Время утратило свое значение. Он полностью вошел в здешний ритм. Он работал на полях; слушал неторопливые лекции духовного обучения; он проводил много времени в темном каменном здании – месте поклонения Леди – и спрашивал, будет ли ему дарован ответ. Иногда он вспоминал, что намеревался быстро пройти к сердцу Острова и к женщине, что живет там, но теперь это имело для него мало значения. Он становился истинным пилигримом.

За Террасой Посвящения находилась Терраса Цветов, за ней – Терраса Преданности, а затем Терраса Окружения. Все они были на Втором Утесе, так же, как и Терраса Восхождения – последняя ступень, с которой поднимались на плато, где жила Леди. Каждая из террас, как начал понимать Валентин, полностью окружала Остров, так что на них в любое время мог находиться миллион почитателей, если не больше, но каждый пилигрим знал только крошечный участок целого, пока шел к центру. Сколько трудов было положено, чтобы выстроить все это! Сколько жизней было отдано целиком на служение Леди! И каждый паломник шел в сфере молчания: здесь не заводили дружеских отношений, не обменивались откровениями, не обнимались любовники. Фарсел был единственным исключением из этого правила. Вообще это место существовало как бы вне времени и в стороне от обычных ритуалов жизни.

В этой средней зоне Острова было меньше акцента за обучения, а больше на тяжелую работу. Валентин знал, что, достигнув Третьего Утеса, он присоединится к тем, кто фактически несет по всему миру работу Леди. Теперь он понимал, что большая часть посланий излучает не сама Леди, а миллионы ее передовых служителей Третьего Утеса, чьи мозг и дух наполнены благоволением Леди. Но отнюдь не все достигают Третьего Утеса: очень многие старые служители десятилетиями остаются на Втором Утесе, выполняя административную работу, не надеясь и не желая продвигаться к более тяжелой ответственности внутренней зоны.

В третью неделю на Террасе Посвящения Валентину было дано познать настоящий, безошибочный сон-вызов.

Он видел, что идет по опаленной пурпурной равнине, которая так затемняла его сон в Пидруде. Солнце висело низко над горизонтом, небо было тяжелое и унылое, вдали виднелись две широкие горы, поднимавшиеся, как гигантские кулаки. В усыпанной камнями долине между горами виднелся последний красный отблеск солнца, необычный, масляный, зловещий свет. Из этой странно освещенной долины дул холодный сухой ветер и нес с собой вздыхающие, поющие звуки, мягкую, меланхолическую мелодию. Валентин шел и шел, но горы не становились ближе, пески пустыни тянулись бесконечно, а он все шел, чтобы не угасла последняя искра света. Силы его слабели. Угрожающие миражи танцевали перед ним. Он видел Симонана Барджазеда, Короля Снов, и его трех сыновей. Он видел призрачного дряхлого Понтификса, хохочущего на своем подземном троне. Он видел чудовищ, медленно ползавших по дюнам, и морды массивных дукмаров, высунувшиеся из песка и нюхающие воздух в поисках добычи. Кто-то шипел, звякал, шептал, насекомые собирались в мерзкие тучи; начался дождь из сухого песка, забивавший глаза и ноздри. Валентин устал и готов был остановиться и упасть и лежать, пока песчаные дюны не закроют его и только одно тянуло его вперед: в долине ходила женщина, Леди, его мать, и он стремился вперед, как только увидел ее. Он ощущал тепло ее присутствия, притяжение ее любви. «Иди, – шептала она, – иди ко мне, Валентин!» Ее руки тянулись к нему через пустыню. Плечи его согнулись, ноги подкашивались, он не мог идти, но знал, что должен. «Леди, – шептал он, – я не могу больше. Я должен отдохнуть, уснуть!» Свет между горами стал теплее и ярче. «Валентин, – звала она, – Валентин, сын мой!» Он с трудом удерживался, чтобы не закрыть глаза. Так заманчиво было лечь в теплый песок. «Ты мой сын, – звучал голос Леди с невообразимо большого расстояния. – Ты нужен мне». Когда она произнесла эти слова, он обрел новые силы и пошел быстрее, а затем легко побежал широкими шагами. Теперь расстояние быстро сокращалось. Валентин уже ясно видел ее на террасе из лилового камня; она ждала его, протягивала к нему руки, называла его имя, и голос ее звенел, как колокольчики в Ни-мойе.

Он проснулся, ее голос все еще звенел в его мозгу.

Рассвет. В душу Валентина влилась удивительная энергия. Он встал, спустился к большому аметистовому бассейну, служившему для купания и нырнул в холодную родниковую воду. Затем побежал к комнате Минесипты, здешней толковательнице его снов, плотной узкокостной особе с горящими черными глазами и худощавым лицом, и торопливо рассказал ей свой сон.

Минесипта молчала. Ее холодность как водой окатила красноречие Валентина. Он вспомнил как пошел к Столиноп на Террасе Начала с фальшивым сном вызовом, и о том, как она быстро отмела этот сон. Но ведь этот не фальшивый: тут не было Делиамбера с его колдовством.

Валентин медленно спросил:

– Могу я просить определения?

– У сна знакомые обертоны, – спокойно ответила Минесипта.

– Это все, что ты скажешь о нем?

– А что ты хотел бы услышать?

Валентин сжал кулаки.

Если бы кто-нибудь пришел ко мне за толкованием такого сна, я бы сказал, что сон-вызов.

– Прекрасно.

– Ты согласна? А ты назвала бы его сном-вызовом?

– Если хочешь.

– Мое желание тут ни при чем, – раздраженно сказал Валентин. – Либо это сон-вызов, либо нет. Как ты смотришь на него?

Криво улыбнувшись, толковательница сказала:

– Я назову твой сон сном-вызовом.

– И что дальше?

– Дальше? У тебя есть твои утренние обязанности.

– Сон-вызов, как я понимаю, требует появления к Леди.

– Да.

– Разве я не должен теперь идти во Внутренний Храм?

Минесипта покачала головой.

– Никто со Второго Утеса не идет во Внутренний Храм. Вот когда ты достигнешь Террасы Поклонения, сна-вызова будет достаточно. А сейчас – твой сон интересен и важен, но он ничего не меняет. Возвращайся к своим обязанностям, Валентин.