— Достаточно, — процедила в его сторону мадам Боше, которая чуть не сбила бедолагу с ног, когда протискивалась мимо него наружу.

Белокурый “ухажёр” тоже решил срочно ретироваться. Он суетливо запихал купюры назад в карман и выскользнул из беседки.

— Куда же вы?! — воскликнула “дама в шляпке”. — Вот и верь после этого мужским обещаниям!

После этих слов “ухажёр” припустил ещё быстрее.

Поль больше не мог сдерживаться и от души расхохотался.

— Мадам, вы меня покорили, — обратился он к “даме”, которая всё ещё воинственно грозила вслед убегающему “ухажёру”. — Не будь я уже женат, обязательно сделал бы вам предложение.

“Дама” тоже рассмеялась. Мужским басом. Бельфуа чуть фотоаппарат не выронил от такой неожиданной метаморфозы. Последний кадр явно получится смазанным.

Смеялись и две юные любительницы авантюр, которые тайно наблюдали всю сцену, притаившись у окна беседки, а теперь вышли из укрытия.

Полю подумалось, что это приключение он точно запомнит на всю жизнь. Но всё же как хорошо, что самые яркие моменты ещё и удалось запечатлеть на фотографиях. Он обязательно должен выкупить их. Они станут одними из первых экспонатов в фотолетописи Вальмонта.

— Сколько Боше пообещала вам за снимки? — спросил он у Эмиля. — Плачу вдвое больше.

Тёплый бриз приносил с моря солоноватый аромат и едва заметный привкус жасмина, цветущего у перил террасы. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая воду в нежно-золотой, а небо — в персиковый оттенок. Внизу, у самого берега, лениво плескались волны, и иногда в их шелест вплетался далекий смех рыбаков, возвращавшихся с уловом домой.

Жозефина сидела за столиком из выбеленного солнцем дерева, держа в руках тонкую фарфоровую чашку. Чай здесь, в Эль-Хассе, был ароматный, пряный, будто вобрал в себя тепло южных земель. Напротив — господин Марсель Дерон, глава издательского дома, высокий мужчина с серебристыми висками и мягким взглядом человека, привыкшего слушать больше, чем говорить. Сегодня его глаза светились неподдельным восторгом.

— Мадам Жозефина, — начал он, отставляя чашку и наклоняясь чуть вперёд, — вы знаете, что ваш последний сборник “Ветер с берега памяти” стал нашим абсолютным рекордсменом? Первый тираж разошёлся… — он поднял палец, словно произносил волшебное слово, — всего за шесть дней. Сейчас типография работает днём и ночью, чтобы допечатать книги. Я всегда верил, что ваши стихи тронут сердца, но такого успеха… даже я не ожидал.

Жозефина улыбнулась, но улыбка вышла немного рассеянной. Слова издателя отозвались в душе, и вдруг волной накатили образы прошлого.

Она вспомнила себя — дрожащие пальцы, сжимавшие первую рукопись. Страх и сомнение: отнести ли её в издательство? Как тяжело было решиться: ведь стихи — это её тайный дневник, её раны и надежды, её самые сокровенные минуты счастья и разочарования. Кому нужны чужие терзания? — думала она тогда. Но деньги были нужны отчаянно, и Жозефина сделала шаг, который казался почти предательством самой себя — открыла душу чужому человеку.

Ей очень повезло. Этот чужой человек — первый человек, с которым она столкнулась в издательстве — оказался её земляком, несколькими годами ранее приехавшим в Эль-Хассу. И каково же было удивление Жозефины, когда Марсель не только прочитал, но и заинтересовался, заговорил с ней о её стихах так, будто они что-то значат… И по прошествии некоторого времени она получила первый гонорар — смешную сумму, но для неё в тот момент он казался чудом, доказательством, что слова из её строчек, рождённых бессонными ночами, не растворились в пустоте.

Прошли годы. Теперь она популярна. Теперь её книги стоят на полках влиятельных мира сего и простых смертных, а суммы гонораров — несравнимы с теми первыми медяками…

— Мадам, — мягко вывел её из раздумий голос Марселя, — если позволите… нужно подписать бумаги. — Он протянул папку с золотым тиснением. — Дополнительный тираж. И, разумеется, ваш гонорар… увеличен втрое. Вы заслужили это каждой строчкой.

Жозефина взяла перо, провела взглядом по тексту договора и аккуратно подписала. Внутри — ни торжества, ни гордости, только тихая благодарность и усталое умиротворение.

Она подумала о своих внучатых племянницах, о девочках, чьи судьбы ещё можно было спасти от чужой воли. Нескольким она уже отправила подарки — драгоценности и средства, которые позволят им выйти замуж по любви, а не по расчёту, чтобы ни одну из них не вынудили стоять перед жестоким выбором, который выпал самой Жозефине. Осталось двое. Теперь и они тоже получат свободу. И тогда, возможно, долг перед семьёй, который лежал на её сердце с того дня, когда она сбежала с любимым на край света, будет, наконец, искуплён.

Жозефина поставила подпись и подняла взгляд на Марселя.

— Спасибо, — произнесла она тихо, — за то, что поверили в меня тогда. И за то, что верите сейчас.

Марсель тепло улыбнулся, склонил голову и ответил:

— Нет, мадам. Спасибо вам — за то, что ваши стихи учат нас чувствовать.

Жозефина вновь улыбнулась, на этот раз по-настоящему. Ветер с моря подхватил прядь её волос и унес её мысли куда-то вдаль, туда, где море встречается с небом, а прошлое растворяется в солнечных лучах нового дня.

Натали и Поль направлялись в оранжерею быстрым шагом — день выдался столь насыщенным, что они едва не забыли о семенах Тени-Сердца, замоченных с утра в растворе соли.

Когда зашли внутрь, стали свидетелями любопытной картины. Возле куста с длинными шипами стояла Лизельда и ловко орудовала секатором, а рядом — Эмиль Бельфуа. Вид у него был такой, словно спасал растение от неминуемой трагедии.

Натали не очень удивилась тому, что садовница всё ещё за работой — старается успеть подготовить как можно больше растений к выставке, а вот что заставило фотографа задержаться так надолго, было не понятно. По его же словам, последние фотопластинки он израсходовал, когда делал фотопортрет Натали.

Однако его даже спрашивать не пришлось — он охотно рассказал всё сам.

— Месье, мадам, — заговорил Эмиль, едва заметил появление хозяев. — Не удивляйтесь моему присутствию! Я всего лишь зашёл с одним сугубо творческим вопросом к мадемуазель Лизельде. Хотел узнать, есть ли у неё уже партнёр для предстоящего фестиваля цветов. Если нет — позволю себе скромно предложить свою кандидатуру. Ведь две творческие души, — он положил руку на сердце, — обречены понимать друг друга с полуслова.

Лизельда приподняла бровь, но не ответила, продолжая резать ветки, а Эмиль, воодушевившись, пустился в философские рассуждения:

— Искусство фотографии и искусство садоводства — близнецы, разлучённые судьбой! Подумайте сами, — обратился он к Лизельде, — и фотограф, и садовник работают со светом. Вы — чтобы пробудить жизнь, я — чтобы её поймать и запечатлеть.

Он сделал выразительный жест рукой, как будто только что поймал солнечный луч.

Натали улыбнулась, стараясь не рассмеяться. Почему-то её не сильно удивило, что Бельфуа решил поухаживать за Лизельдой — она очень привлекательная. Но умиляло, как затейливо он это делает.

— Ваши цветы цветут всего несколько дней, — продолжал Эмиль с вдохновением, — а мои фотографии — вечны… И всё же и в ваших бутонах, и в моих кадрах главное — поймать мгновение. Разве это не родство душ?

На этой фразе уже и Поль начал усмехаться, но Лизельда по-прежнему сохраняла сугубо деловой вид. Это совершенно не остановило Эмиля. Он склонился к цветущему кусту и заговорщицки добавил:

— Клянусь, растения любят позировать. Вот взгляните на этот бутон — он игриво приоткрылся, будто просит быть запечатлённым. Но дирижёр здесь вы. Вашими руками создана эта красота, а моими она может быть увековечена. И этот простой цветок доказывает, как необходимы друг другу фотограф и садовница… — вдохновенно закончил Эмиль, но всё же добавил: — в философском понимании этого вопроса.

— Великолепная философия, месье Бельфуа, — усмехнулся Поль. — Уверен, мадемуазель Лизельда оценит.