Он поднял флакон выше, к свету, и смотрел, как розовая жидкость переливается в утренних лучах.

Сегодня на балу он подарит его Натали — первый опытный образец. И произнесёт слова, которые обещал — предложение превратить их фиктивный союз в настоящий. Он добьётся её “да”. Не сможет же она отказать творцу аромата в её честь?

Он усмехнулся — и в этой усмешке было и самодовольство, и нежность, и лёгкий страх.

Страх потерять…

Поль ещё держал флакон в ладони, когда в дверь коротко и неровно постучали. Это была точно не Натали. Кто-то крайне не уверенный в себе.

— Войдите, — он всё же машинально спрятал флакон во внутренний карман сюртука.

Дверь приоткрылась, и в проём просунулась Лизельда. Впервые за всё время она выглядела как человек, у которого есть сомнения. Не насмешка в глазах, не прищур победителя — а стиснутые, но всё равно чуть дрожащие губы, будто она была зла на саму себя.

— Простите, — извинилась она неизвестно за что и осталась стоять у двери, как школьница у доски. — Я… хотела кое-что сказать. Пока не поздно.

Поль предложил ей стул. Он догадался, что разговор пойдёт о выставке, до которой оставались считанные часы.

— Что стряслось? Один из экспонатов не перенёс дороги?

— Гораздо хуже. Боюсь, меня ждёт провал. И Вальмонт заодно, — она села, но вдруг тут же поднялась и пошла к окну, как будто воздух там был легче. — Ещё вчера я была абсолютно во всём уверена… но ночью начала сомневаться: возможно, я… подвела вас. Всех. А утром сомнения усилились… Но ещё всё можно исправить — убрать часть, заменить экспонаты, сделать… нормальнее. Людям ведь нравится “правильное”. Ровное.

Поль узнал эту дрожь — не в голосе, в паузах. Та самая, которая приходит к тебе в ночь перед премьерой новой коллекции, когда ты прошёл весь путь и вдруг спрашиваешь себя, не стоило ли свернуть там, где было привычнее. Что если публика тебя не поймёт, не примет?

Он никогда не чувствовал по отношению к Лизельде особой теплоты, но тут вдруг разглядел в ней родственную душу. Наверное, все творческие люди в чём-то одинаковы.

— Стоит ли волноваться? — мягко сказал он. — Те образцы, которые вы отобрали для выставки, — прекрасны. Или я чего-то не знаю? Расскажите.

Она повернулась. Нерешительность отступила, глаза загорелись: Лизельда превратилась в ту, которую Поль знал — азартная, увлечённая, чуть дерзкая.

— Хорошо, — она подошла к столу, ладонью отодвинула пустые реторты, освобождая себе “сцену”. — Я назвала экспозицию “Две стороны красоты: совершенство и уродство”. Экспозиция разделена на два крыла. Слева — “совершенство”. Идеальные формы: “правильные” розы, геометричные гладиолусы, утончённые орхидеи, безупречные тюльпаны, более тридцати сортов редчайших цветущих растений — но все неизменно совершенных форм. Именно эти образцы я вам и показывала. Чёткие линии, выверенная симметрия, всё как любят в альбомах с прекрасными картинками. Там будет тепло — мягкий золотистый свет, ровные подставки, даже расстояния между горшками строго одинаковые…

— А справа — “уродство”? — догадался Поль.

— Да. Там как раз то, что я вам не показывала. Всё, от чего в лучшем случае отмахиваются, а чаще безжалостно избавляются. То, что вызывает неприятие, омерзение, дрожь: неестественно длинные, уродливо искривлённые стебли, листья неправильных форм, чахлые бутоны, потерявшие лепестки, химерные окраски, ужасающие наросты. На них спотыкается взгляд. Но потом… потом ты не можешь оторваться. Вы никогда не замечали? В этих ошибках природы кроется своя особенная иногда зловещая, а иногда наоборот трогательная красота.

Она говорила быстро, увлекаясь, её дыхание сбивалось, но она не обращала внимание.

— В центре — зеркало. Большое. Оно стоит так, чтобы в нём отражались оба крыла. И когда зритель становится перед ним, он видит, как “совершенное” и “уродливое” складываются в одну композицию. Границы стираются. Там, в отражении, оно — одно целое, — она улыбнулась своей короткой, чуть злой улыбкой. — Мне хотелось, чтобы у людей случился этот крошечный переворот: что “идеал” без “излома” — скучен, а “излом” без “идеала” — нечитаем. И ещё — маленькая табличка на постаменте: “Цветы — как люди: одному природа подарила всё, над другим посмеялась. Найди красоту в каждом”.

Она замолчала, будто давая Полю осознать всю глубину проблемы. А осознать было что. Пожалуй, ещё никто не привозил на выставку коллекцию облезлых и уродливых “ошибок природы”.

— А теперь — то, ради чего я пришла, — сказала Лизельда тише. — Если вы скажете — я всё передвину. Уберу правую половину, оставлю только левую — “красоту в совершенстве”. Пусть будет красиво и предсказуемо. Я не хочу, чтобы Вальмонт из-за меня… — она поджала губы, подбирая слово, которое не хотелось произносить, — получил скандальную славу. Возможно, это слишком… вызывающе.

— Нет, — покачал головой Поль. — Нет, Лизельда. Это прекрасно! Это ново и совершенно необычно. Вы безусловный талант. В вас есть что-то ван-эльстовское, — он усмехнулся, а она почему-то вздрогнула. — Поверьте парфюмеру: если сгладить в аромате все острые ноты — получится мыло. Ваша правая половина — та самая “острая нота”, без которой левая превратится в ещё один скучный розарий.

Лизельда не шевелилась. Она будто была уверена, что Поль непременно потребует срочно всё “исправить”. Но он её поддержал, и теперь она не знала, что делать.

— Будет много разговоров — это правда, — продолжил Поль. — Шептаться начнут уже у входа. Дойдёт ли до скандала? Не знаю. Но экспозиция Вальмонта в любом случае запомнится надолго.

— Вы сейчас говорите как человек, который не спал ночь и смертельно устал, чтобы спорить, — сказала она с мягкой иронией. — Но… спасибо.

Лизельда вышла из лаборатории совсем не такой, какой вошла — уверенная улыбка играла на её лице.

Экипаж мягко покачивался на ухабах, и Натали, глядя в окно, с замиранием сердца смотрела на очертания Хельбрука, которые уже виднелись вдалеке. Праздник неумолимо приближался!

Рядом сидел Поль — счастливый и довольный, в самом распрекрасном расположении духа. Он уже с полчаса, применяя самые коварные приёмы, пытался выведать у Натали, в каком всё-таки костюме она будет на балу.

Вообще-то, карнавальные костюмы всех обитателей Вальмонта ещё утром были отвезены в театр Хельбрука. По традиции карнавал всегда проходит там. Все театральные гримёрки отдаются в распоряжение гостей, чтобы они могли переодеться и явится в танцевальный зал изменившимися до неузнаваемости — в карнавальных образах. До сей поры Натали ни под каким предлогом не выдаст Полю свою маленькую тайну — пусть хоть лопнет от любопытства.

Его улыбка сделалась ещё более лукавой, он внимательно посмотрел на Натали, и взгляд его задержался на её платье.

— Я ещё не говорил этого, но просто обязан — я совершенно очарован, — сказал он с той самой интонацией, от которой у неё сразу начинали предательски розоветь щёки. — Сегодня на тебе невероятно изумительное платье.

Натали, сделав вид, что поправляет складку на юбке, скрыла смущение:

— Оно сшито из двух старых платьев. Ничего особенного.

Эта была неправда. Платье было особенным, хоть и действительно сшито из двух: голубого и сиреневого. Натали прекрасно знала, что оно ей необыкновенно к лицу.

— Вот именно, — не отставал Поль. — В этом-то и особенность: на тебе оно выглядит так, будто соткано лучшими феями королевства. Наверное, и твой карнавальный костюм такого же василькового цвета? — как бы невзначай поинтересовался он.

— Думаешь, я не понимаю, что ты хочешь выведать, не буду ли я на карнавале васильком?

— Я угадал? — Поль расплылся в улыбке.

— Что ж, ищи меня среди васильков, — самым невозмутимым голосом ответила Натали.

— Значит, не угадал, — с живым интересом он наклонился ближе. — Не василёк. Уже подсказка!

— Я этого не говорила. Кстати, — непринуждённо протянула она, — я слышала, как месье Леопольд сегодня утром напевал: “Нарцисс, нарцисс, цветок весны…”. Наверное, любит нарциссы, а ты?