Мальчишка воткнул копьё в землю, стянул с пояса флягу, бросил мне. Руки у него тряслись, но голос был ровный:

– Она ещё дышит.

– Знаю. Потом.

Я открутил крышку, полил рану. Вода побежала по разорванной мышце, смывая грязь, кровь и ошмётки ткани. Варган стиснул зубы так, что желваки выступили буграми. Ни звука.

Мне нужна игла.

Рваные края мышцы расходились под собственным весом, фасция порвана, и если не стянуть сейчас, начнётся отёк, потом инфекция, потом гангрена. Зашить. Чем?

– Тарек. В сумке Варгана есть рыболовная жилка – найди.

Мальчишка рванулся к дереву, где на ветке висел мешок Варгана. Зашуршал, загремел. Вернулся с мотком тонкой жилки, плетёной из древесных волокон.

Иглу я нащупал в боковом кармане собственной сумки – костяная, с изогнутым кончиком, Кирена дала для починки одежды неделю назад. Не хирургический зажим с атравматической иглой, а грубая кость с отверстием, через которое нужно продеть жилку мокрыми от крови пальцами.

Я прокалил иглу над кресалом. Пламя лизнуло кость, она потемнела. Продел жилку. Руки были спокойны.

Наклонился над раной. Свет факела дрожал, тени прыгали по обнажённой мышце. Я раздвинул края самой глубокой борозды, примерился. Первый прокол, и игла вошла в край мышцы, Варган дёрнулся всем телом, но тут же замер.

– Лежи.

– Делай, – выдавил он.

Второй прокол. Жилка потянулась сквозь ткань. Стежок. Я вяжу простой узловой шов – грубый, широкий, для экстренного закрытия. Края мышцы стянулись, кровотечение замедлилось.

На третьем стежке сердце споткнулось.

Экстрасистола ударила в грудь, как кулак изнутри. Я замер с иглой в руке. Второй удар неправильный, смазанный, как будто сердце забыло последовательность сокращений. Третий – пауза длиной в вечность, за которой последовал слабый, неуверенный толчок.

Перед глазами поплыло. Серая пелена наползла с периферии, стягиваясь к центру. Лицо Варгана размылось, превратилось в бледное пятно.

Я положил иглу на бедро Варгана, отвернулся и достал флягу.

Пальцы с трудом отвинтили крышку. Тяжёлая фракция, бурая, густая, с резким травяным запахом, от которого слезились глаза. Последняя доза. Глоток.

Горечь взорвалась во рту, обожгла горло, провалилась в желудок и ударила оттуда волной тепла – мощной, грубой, как разряд дефибриллятора. Сердце вздрогнуло, замерло на полсекунды и перезапустилось одиночным ударом, чистым и сильным.

Ритм выровнялся. Мир обрёл резкость, серая пелена откатилась. Двадцать минут – двадцать пять, если повезёт, больше из этой фляги ничего не выжать.

Я подобрал иглу и продолжил шить.

Руки не дрожали. Четвёртый стежок. Пятый. Самая глубокая борозда закрылась, мышца стянута, кровотечение остановлено. Вторая борозда чуть мельче, там хватило трёх стежков. Третья – поверхностная, кожа рассечена, мышца задета, но не порвана. Два стежка.

Края кожи расходились. Я подровнял их ножом, срезал лоскуты омертвевшей ткани, убрал грязь. Стянул шестью стежками – крупными, через каждый палец.

И в этот момент, когда наклонился ближе, чтобы проверить натяжение последнего шва, я увидел.

Не глазами – тем самым вторым зрением, которое приходило после медитации и держалось минуту. Только сейчас оно мелькнуло без медитации на секунду, на полсекунды, на вспышку. Кровоток Варгана. Красноватое свечение, пульсирующее в такт его сердцу, яркое в бедренной артерии и бледное в мелких сосудах вокруг раны. Там, где мышца порвана, свечение обрывалось, и в зазорах темнели провалы – мёртвые участки, куда кровь не доходила.

Потом вспышка погасла, и я снова видел только мясо, кость и жилку.

Хватило. Увидел то, что нужно: артерия цела, шунт не порван, кровоснабжение дистальных отделов сохранено. Нога будет жить.

Достал горшочек с мазью. Снял обрезок кожи, обвязку. Тёмная паста блеснула в свете факела – густая, чёрная, с запахом дыма и Мха. Зачерпнул двумя пальцами, нанёс толстым слоем поверх шва. Паста легла плотно, облепила каждый стежок, заполнила щели между краями кожи. Плёнка‑щит герметичная, антисептическая.

Обмотал чистой тряпкой и затянул. Ослабил жгут на четверть – полностью снимать рано, пусть кровоток восстанавливается постепенно.

Выпрямился.

Варган смотрел на меня снизу вверх. Глаза мутные от боли, но сознание ясное. На лбу пот крупными каплями, несмотря на холод.

– Жить буду?

– Если лежать будешь и не дёргаться три недели минимум.

– Три… – он прикрыл глаза. – Тебе легко говорить.

– Мне нелегко. Но нога останется при тебе, если послушаешь. Если встанешь раньше, то швы разойдутся, мышца не срастётся, будешь хромать до конца жизни.

Варган открыл глаза и посмотрел на свою ногу, замотанную тряпкой, из‑под которой проступала чёрная полоса мази. Посмотрел на меня.

– Мазь новая? Та, что ты варил вчера?

– Та самая. Первое полевое испытание.

– Ну, – он откинул голову на землю, – хотя бы кто‑то проверит, а не оленья нога.

За моей спиной тварь всхрипнула – долгий, мокрый звук, как вода, выходящая из переполненной бочки. Я обернулся.

Трёхпалая лежала на боку, бок вздымался всё реже. Лужа крови расползлась на два шага вокруг неё. Лапа, что побывала на кольях, вывернута под неестественным углом, мышцы свисали лоскутами. Болты торчали из рёбер, и при каждом выдохе из‑под одного из них выталкивалась розовая пена.

Пневмоторакс. Болт пробил межрёберное пространство и вошёл в плевральную полость. Лёгкое спалось. Тварь задыхалась.

Тарек стоял над ней с копьём. Мальчишка больше не трясся – лицо застывшее, серое, но руки держали древко ровно, и остриё смотрело точно в голову зверя.

– Тарек, – сказал Варган с земли тихо, но мальчишка услышал. – В глаз. Один удар.

Тарек посмотрел на отца, потом на тварь. Костяные чешуйки на загривке зверя ещё шевелились, приподнимаясь и опадая в ритме угасающего дыхания. Алые глаза открыты, но мутные, подёрнутые плёнкой. Они смотрели в никуда.

Мальчишка сделал шаг вперёд, перехватил копьё двумя руками и примерился.

Удар.

Короткий, точный, без замаха. Остриё вошло в глазницу, и тварь дёрнулась одним длинным судорожным движением, от морды до хвоста. Лапы скребнули по земле, когти прочертили борозды в грунте, потом всё замерло.

Тарек выдернул копьё и посмотрел на наконечник – тёмный, в густой крови. Потом воткнул копьё в землю и сел рядом с ним, обхватив колени. Не кричал, не плакал – просто сидел и дышал глубоко и ровно, как будто вспоминал, как это делается.

– Молодец, – сказал Варган.

Тарек не ответил.

Я поднялся, отошёл на два шага и оперся рукой о ствол. Тяжёлая фракция ещё работала, ритм держался, но время уходило. Пятнадцать минут, может, десять. Потом сердце снова останется без подпорки, и мне нужно быть в доме – лежать, не двигаться.

– Варгана нужно перенести, – сказал я. – Тарек, ноги возьмёшь. Я – под плечи.

– Один снесу, – Тарек поднялся. – Ты ж сам едва стоишь, Лекарь. Глаза вон серые.

Мальчишка прав. Я ощущал, как фракция уходит – тепло в груди истончалось, как ткань, которую тянут за край. Ещё десять минут, и ткань порвётся.

– Горт! – крикнул Тарек в сторону частокола. – Открывай! Помоги тащить!

Засов лязгнул. Горт выскочил за ворота, увидел тварь и замер. Рот раскрыт, глаза бегают от туши к Варгану и обратно.

– Не стой, – Тарек подхватил Варгана под мышки. – За ноги бери. Только не дёргай, там перевязано.

Горт перехватил Варгана за лодыжки осторожно, чуть выше повязки на раненом бедре. Вдвоём понесли через ворота. Варган стиснул зубы и молчал, только побелевшие пальцы вцепились в рубаху Тарека.

Я шёл следом. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Фракция догорала, и сердце начинало терять ритм не рывками, а мягко, как мелодия, в которой музыкант пропускает ноты. Экстрасистола на каждый восьмой удар, потом на каждый шестой.

У крыльца дома Варгана я остановился. Мальчишки занесли охотника внутрь, из двери донёсся скрип кровати.