Запах крови висел в воздухе. Варган разливал содержимое второго бурдюка за стеной, и ветер нёс этот запах через щели частокола. Я слышал его шаги – мерные, с паузами. По капле. Тонкая полоса от опушки к яме, как пунктирная линия на карте. След подранка, волочащего ногу. Каждая капля – приглашение.

У ворот стоял Горт с факелом – не для света, для дыма. Смолистый чад стелился по земле, забивая мелкую живность, которая ползла на запах крови из леса. Мальчишка держал факел двумя руками молча, и смотрел в щель между створками.

– Горт.

Он повернулся.

– Ворота на засов, как Варган уйдёт на позицию. Не открывай до рассвета, что бы ни услышал.

– А ежели они закричат?

– Даже если закричат. Они на дереве, тварь до них не достанет. Откроешь ворота – она может метнуться на звук. Понял?

Горт сглотнул. Кадык дёрнулся на тощей шее. Потом кивнул.

Варган вернулся через боковую калитку, одежда перепачкана бурым, руки тоже. Он вытер их пучком травы, бросил под ноги.

– Разлил от крайнего дуба до самой ямы, шагов сто. Тоненько, как ты говорил. Пусть думает, что подранок ковыляет.

– Тарек готов?

– Ждёт у дерева. Факел не жгёт, сидит в темноте. Мальцу по ночам в лесу сидеть не впервой, не бзди.

Варган закинул арбалет на плечо. Три болта в колчане, наконечники блеснули тускло. Копьё уже привязано к стволу наверху.

– Ну, – Варган посмотрел на меня, потом на Горта. – Засов.

И ушёл.

Горт задвинул засов. Тяжёлый брус лёг в пазы с глухим стуком. Мальчишка воткнул факел в держатель у стены и сел на землю, обхватив колени. Лицо жёлтое в свете пламени, глаза тёмные.

– Иди спать, – сказал я.

– Не усну.

– Тогда сиди тихо.

Я обошёл дом, спустился к грядке с южной стороны. Здесь частокол был ближе всего, и через щели между брёвнами тянуло ночным холодом. Сел на привычное место, спиной к фундаменту. Камень ещё хранил дневное тепло.

Ладони легли в грунт – пальцы ушли легко, земля приняла их мягко, как перчатку.

Тело ждало этого весь день. Без лекарства каналы голодали, и контакт с землёй был единственным, что давало им хоть что‑то. Покалывание вспыхнуло мгновенно – не через секунду, не через две. Как будто земля сама тянулась навстречу.

Поток рванулся вверх. Предплечья, локти. Правое плечо пропустило почти свободно, лёгкое сопротивление, как дверь на ржавых петлях, которую открывали сотню раз за последнюю неделю. Грудина. Сердце откликнулось толчком – глубоким, медленным. Пульс просел с девяноста до семидесяти за три удара.

Солнечное сплетение. Водоворот закрутился вязкий, тугой, и на этот раз он не мелькнул и не ушёл – он остался. Три удара сердца. Четыре. Пять. Шесть. Раньше рекорд был три.

Тепло опустилось по позвоночнику. Лопатки, поясница, бёдра. Вернулось в ладони. Контур замкнулся.

Я дышал ровно и считал. Двенадцать минут. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать – потолок, больше без ущерба нельзя, каналы начинают гудеть, как перетянутая струна.

Медленно вытянул ладони из грунта.

Земля отпустила неохотно, или мне показалось. Пальцы вышли, грунт осыпался с костяшек.

Тепло осталось.

Контур работал. Петля крутилась – руки, грудина, солнечное сплетение, позвоночник, руки. Без внешнего источника, на собственной инерции.

Пятьдесят секунд. Нитка задрожала.

Я закрыл глаза. Не стал хвататься за неё, не стал тянуть – просто слушал. Где‑то глубоко, в солнечном сплетении, водоворот ещё крутился. Последний оборот – ленивый, как маховик, который вот‑вот замрёт.

Пятьдесят пять.

Тепло ушло тихо, как выдох.

Вчера тридцать. Позавчера ноль. Кривая росла быстрее, чем я ожидал. Стресс, дефицит лекарства, голодные каналы – всё это работало как ускоритель. Тело, загнанное в угол, училось выживать на том, что есть – адаптация через кризис – самый жестокий и самый эффективный метод обучения.

Минута и сердце сможет держать ритм без внешней подпитки шестьдесят секунд. Десять минут и провал между дозами перестанет быть смертельным. Час и я смогу жить без горшка на подоконнике.

Но это потом.

Я поднялся. Колени хрустнули. Стряхнул грунт с ладоней и вернулся на крыльцо.

Горт сидел там же, у ворот. Факел догорал. Мальчишка не спал – глаза блестели в темноте.

– Тихо? – спросил я.

– Тихо.

Я сел на ступени. Кристаллы в кронах едва мерцали, давая ровно столько света, чтобы различить силуэты домов и тёмную полосу частокола. За стеной лес – ни звука, ни движения, только запах крови, который ветер приносил порциями, и иногда далёкий треск ветки, от которого Горт вздрагивал.

Часы тянулись. Я не спал, а сидел и слушал тишину, считая удары собственного сердца. Давление в висках нарастало, как вода за плотиной. Тело без лекарства напоминало двигатель, в котором кончается масло – работает, но с каждым часом громче стучит и сильнее греется.

Потом тишина сломалась.

Треск, как будто кто‑то сломал бревно о колено. Потом удар, и земля дрогнула под ступенями крыльца – почувствовал вибрацию подошвами. И рёв – низкий, утробный. Грудная клетка завибрировала в резонанс, и на долю секунды мне показалось, что рёв идёт изнутри, из‑под рёбер, а не из леса. Горт вскочил на ноги, лицо белое, рот открыт.

– Сиди! – я схватил его за плечо и вдавил обратно.

Крик Тарека прорезал рёв:

– Держит! Держит, но не целиком!

Щелчок арбалета. Второй – через три секунды. Третий.

Рёв перешёл в визг – высокий, рваный, от которого заныли зубы. Потом мокрый, долгий хруст. Скрежет когтей по дереву. И тишина.

Нет, не тишина – тяжёлые и булькающие хрипы. Я знал этот звук. Слышал его десятки раз в реанимации, когда лёгкое прободено и кровь заливает плевральную полость.

– Лекарь! – голос Тарека. – Лекарь, иди сюда! Варган!

Я поднялся. Горт смотрел на меня снизу, глаза огромные.

– Засов, – сказал я. – Открой.

– Ты ж говорил не открывать…

– Открой.

Горт вскочил, навалился на брус. Засов пошёл тяжело, мальчишка упёрся ногами и вытолкнул его из пазов. Я сдёрнул с полки сумку с углём, тряпками, горшочком мази и флягой тяжёлой фракции. Перебросил через плечо.

Вышел за ворота.

Ночной воздух ударил в лицо – холодный, мокрый, с запахом крови и чего‑то звериного, мускусного, от которого во рту стало кисло. Я шёл по тропе быстрым шагом, не бежал, ведь бег разгонит пульс, и сердце сейчас не выдержит.

Факел Тарека я увидел первым. Мальчишка стоял у ствола дерева, копьё выставлено перед собой. Острие подрагивало. Рядом, на земле, сам Варган.

Охотник лежал на спине, ноги согнуты. Левая рука прижата к бедру. Лицо белое, не бледное, а как известняк. Из‑под пальцев текла кровь – тёмная, обильная, пропитавшая штанину до колена.

Тварь лежала в трёх метрах от него, на боку. Три болта торчали из рёбер, один ушёл глубоко, по оперение, два других сидели неровно, под углом. Из ямы она всё‑таки вырвалась, но не целиком – правая задняя лапа была располосована кольями от бедра до скакательного сустава, мышцы болтались лоскутами. Кровь расплывалась лужей.

Тварь дышала редко. Бока вздымались и опадали с долгими паузами, и каждый выдох выталкивал из пасти розоватую пену.

Я отвёл от неё глаза и упал на колени рядом с Варганом.

– Покажи.

Варган убрал руку. Три параллельных борозды шли от середины бедра почти до колена. Ткань штанины разрезана, как ножницами, края мокрые, глубокие – видел мышцу, разорванную поперёк волокон. В самой глубокой борозде белело.

Бедренная кость. Коготь скользнул по ней, оставив царапину на надкостнице, но не сломал. Артерия… Я вгляделся в рану, раздвинув края пальцами. Варган зашипел сквозь зубы, но не дёрнулся.

Бедренная артерия цела. Ещё бы один сантиметр и коготь вскрыл бы её, и Варган истёк бы за три минуты, и я бы нашёл здесь труп.

– Жгут, – стянул ремень с сумки, обернул бедро выше раны, затянул. Варган выдохнул с присвистом, скулы заострились. – Тарек, воду из фляги, которая с кипячёной.