– Раневая мазь. Состав: олений жир, угольная пудра, порошок Мха и хвойная смола. Наносится тонким слоем, через минуту застывает в плёнку. Водостойкая. Не трескается при сгибе, не размокает от пота. Антисептик, гемостатик, окклюзия. Три в одном.

Руфин не дотронулся. Он слушал, сложив руки на коленях, и ждал.

– У тебя ссадина на правом запястье. Свежая, вчерашняя, натёр об верёвку.

Торговец машинально опустил взгляд на свою руку. Красная полоска на запястье, припухшая по краям.

– Попробуй.

Он помолчал ещё секунду, потом макнул палец в горшочек и мазнул по ссадине тонким слоем, аккуратно.

Мазь легла гладко. Через полминуты поверхность перестала блестеть, стала матовой, шершавой. Руфин согнул запястье, разогнул. Повернул руку ладонью вверх, потом вниз. Плёнка двигалась вместе с кожей, не отставая и не трескаясь.

Он плеснул из кружки воды на запястье. Вода скатилась по плёнке, как по воску.

Молчание.

– Угольная мазь на смоле, – тихо сказал Руфин. – Наро делал что‑то похожее, но без смолы. Его мазь размокала в дождь.

– Эта не размокнет. Смола застывает на воздухе.

Руфин посмотрел на меня.

– Сколько?

– Горшочка хватает на десять‑двенадцать нанесений. Для охотника в составе группы на пять‑семь дней. Для стражника на дороге столько же.

– Я спрашиваю, сколько просишь.

Положил рядом три склянки – маленькие, заткнутые деревянными пробками. Внутри – тёмная жидкость, настой Горького Листа, отфильтрованный через угольную колонку.

– Настой от кашля и воспалений. Горький Лист, фильтрованный. Действует мягче, чем сырой отвар, и не бьёт по печени. Пять капель на стакан воды, три раза в день.

Руфин взял склянку, откупорил, понюхал. Поморщился, горечь ударила даже на расстоянии.

– Чистый – без мути, без осадка. Как ты это делаешь?

– Угольный фильтр. Адсорбция.

Он не знал слова, но переспрашивать не стал. Закупорил склянку, покрутил в пальцах и поставил рядом с горшочком.

– Слушай, Лекарь. Или как тебя?

– Александр.

– Слушай, Александр. Я двадцать лет езжу этим маршрутом, Наро продавал мне настои пятнадцать из них. Он был злой, как шершень, но дело своё знал. Каждая его склянка работала. Я продавал их в Каменном Узле по двойной цене, и мне ни разу не вернули ни одну, потому что работали.

Он помолчал.

– Ты – не Наро. Ты мальчишка, которого я вижу впервые. Не знаю, откуда ты взялся, чему учился и зачем лезешь в дело, в котором ошибка убивает, потому я не дам тебе цену Наро. Не сегодня.

– Какую дашь?

– Восемь Капель за горшок мази, пять за склянку.

Двадцать три Капли за всё. Аскер, сидевший молча всё это время, чуть подался вперёд.

– Руфин. Мазь водостойкая. Ты такой ни в Узле, ни в Кузне не видел.

– Не видел, – согласился торговец. – Но и не проверял дольше минуты. Если через три дня плёнка слезет сама, или кожа под ней загноится, я вернусь и спрошу с тебя, Аскер – не с него.

Староста выдержал взгляд.

– Попробуй. Если дрянь, выбрось в канаву. Если работает, то вернёшься через месяц за ещё.

Руфин хмыкнул. Достал из поясного кошеля кожаный мешочек, отсчитал мелкие красноватые кристаллы, каждый размером с ноготь мизинца, полупрозрачный, с мутными прожилками внутри. Двадцать три штуки лежали на его ладони маленькой горсткой.

– Двадцать три. Пересчитай.

Я пересчитал. Двадцать три Кровяных Капли. Первые деньги, заработанные собственным ремеслом в этом мире.

Руфин убрал горшочек и склянки в свою седельную сумку, потом повернулся к Аскеру.

– Должок деревни – восемь. Минус двадцать три от лекаря, если он ваш. Итого вы мне ещё пятнадцать сверху.

Аскер кивнул.

– Лекарь наш.

Я промолчал. Это было утверждение, не вопрос.

Торг продолжился. Руфин и Аскер делили соль и ножи, прикидывали, хватит ли шкурок на покрытие оставшейся разницы. Я отошёл – сел у колодца, слушая.

Руфин заговорил о другом, когда основной расчёт был закончен.

– В Мшистой Развилке дела неважные.

Аскер поднял голову.

– Что там?

– Болеют. Когда я проходил пять дней назад, трое лежали с лихорадкой. Ломота в суставах, кровь из носа, пальцы синеют. Их бабка‑травница поит чем‑то, но толку мало. А в Корневом Изломе, говорят, двое уже померли.

– Мор?

Руфин пожал плечами.

– Откуда мне знать. Я торгую, а не лечу. Но запах от тех больных… кислый, густой. Их кровь на тряпках засыхает комками. Я такое видел один раз, лет двадцать назад, когда Жила на юге скисла. Тогда полдеревни вымерло за неделю.

Аскер молчал. Его пальцы лежали на коленях, неподвижные, но видел, как побелели костяшки.

– До нас далеко?

– От Развилки два дня. От Излома все четыре. Ветер восточный. Если по воде пойдёт…

Он не договорил. Встал, хлопнул ладонями по коленям.

– Ладно. Мне в дорогу. Завтра утром выхожу. Аскер, считай, что в расчёте. Через два месяца вернусь, и если мазь твоего мальчишки стоит того, что он говорит, то сразу возьму десять горшков, по десять Капель за штуку.

Он протянул руку. Аскер пожал.

Караван двинулся к загону, где стражи привязывали оленей. Руфин ушёл, не обернувшись.

Я стоял у колодца и смотрел ему вслед.

Кровь из носа. Синие пальцы. Кровь засыхает комками.

Кровяной Мор.

…

Аскер пришёл вечером без предупреждения, без стука. Просто появился у крыльца, когда я менял воду в поддоне под горшком с Тысячелистником. Сел на ступеньку, привалился спиной к столбу и вытянул ноги, как человек, который на ногах с рассвета и наконец позволил себе остановиться.

– Не помешаю?

– Сиди.

Я закончил с водой, вытер руки и вышел на крыльцо. Сел на другую ступеньку, напротив. Между нами – два шага и холодный вечерний воздух.

Аскер молчал какое‑то время. Смотрел на деревню. Кристаллы в кронах горели вполсилы, и дома выглядели тёмными коробками с редкими огоньками в окнах. Где‑то скрипел колодезный ворот – Кирена набирала воду на ночь.

– Варгана проведал сегодня, – начал Аскер. – Ворчит, что лежать надоело. Говорит, через неделю встанет.

– Через три.

– Ну, ты ему скажи. Мне он не верит, он вообще никому не верит, когда дело касается его собственных костей. Думает, что если захочет достаточно сильно, то нога срастётся за ночь.

– Мышца, не кость. И нет, не срастётся.

Аскер кивнул.

– Лекарь. Я к тебе не за тем пришёл, чтобы о Варгановой ноге толковать.

Он потёр ладонью лысый затылок. Жест, который видел у него раньше, когда он подбирал слова.

– Ты за эти два месяца сделал для Корня больше, чем Наро за последний год. Он‑то уже старый был, болел, варил по привычке, а нового ничего не выдумывал. А ты – мазь, которой нет в Узле. Фильтр, который Наро за всю жизнь не додумался собрать. Алли на ноги поставил, Варгана зашил, ребёнка Кирены углём спас. Люди это видят, и я вижу.

Он повернулся ко мне. Глаза спокойные, умные. Шрам на щеке блестел в полумраке.

– Хочу предложить тебе статус – алхимик деревни Пепельный Корень, официально. С долей от торговли, десять Капель с каждой сотни, что выручим от продажи твоих настоев и мазей.

Десять процентов. Справедливо, даже щедро по меркам деревни, которая на грани банкротства.

– Взамен…

Вот оно. «Взамен» – слово, ради которого он сюда пришёл.

– Взамен все рецепты записываются и хранятся у меня – отдельно, в надёжном месте. Не потому что я тебе не доверяю, Лекарь. А потому что Наро умер, и деревня осталась ни с чем – ни одного рецепта, ни одной записи. Всё, что он знал, ушло вместе с ним. Мы чуть не вымерли из‑за этого. Я не допущу, чтобы так случилось снова.

Логично. Каждое слово выверено, каждый аргумент бьёт в цель. Аскер не давил, он объяснял. И объяснение было таким, с которым сложно спорить.

Но я слышал то, что он не говорил.

Рецепты у старосты – это контроль. Если завтра уйду, или заболею, или решу торговать напрямую с караваном, минуя Аскера, то у него останутся записи. Он найдёт другого травника, посадит за стол, сунет ему черепки с рецептами и скажет: «Вари». Может, выйдет хуже. Может, отравит кого‑нибудь. Но у Аскера будет рычаг, а рычаг для человека его склада важнее результата.