Двадцать минут.

Считал про себя, привалившись к стене. Горт скрипел палочкой по коре, записывая. Пиявка сидела. Утро было прохладным, воздух пах сыростью и дымом от очага Кирены.

На восемнадцатой минуте пиявка начала вяло двигать хвостовым концом – насытилась или устала. Я подвёл лезвие ножа под край присоски плоско, не нажимая на тело, и мягко отделил. Присоска отошла с коротким влажным звуком. На мембране осталось три крошечных надреза, расположенных звездой.

Пиявка свернулась в кольцо у меня на ладони. Я опустил её обратно в миску с речной водой.

– Давай склянку.

Снял мембрану. Кожа пропиталась насквозь, побурела, размякла. Заглянул внутрь.

На дне тонкая плёнка жидкости. Мутноватая, чуть желтоватая. Меньше капли. Я наклонил склянку и жидкость скользнула по стенке, собралась в лужицу. Пахло слабо, чем‑то органическим, но не кровью.

– И чего? – Горт подошёл. – Получилось?

– Пока не знаю. Вижу жидкость. Много ли в ней того, что мне нужно, проверю позже.

– А как проверишь?

– Капну на каплю крови. Если кровь перестанет сворачиваться, то значит, вещество есть.

Горт нахмурился, посмотрел в склянку, потом на миску с пиявками.

– То есть ты ей подсунул ненастоящую шкуру, она поверила, плюнула, и плевок стёк вниз?

– Примерно так.

– Ха! – он хлопнул себя по колену. – Ловко! Это ж как с силками на Прыгуна – приманку кладёшь, он суётся, а верёвка его хвать!

Сравнение грубоватое, но верное. Я кивнул.

Вторая пиявка. Новый кусок кожи, ибо прежний размок и не годился. Я натянул свежий обрезок, нанёс кровь, подогрел воду в миске (она успела остыть). Выбрал пиявку поменьше, положил на мембрану.

Эта оказалась нервной – ползала кругами три минуты, не присасываясь. Я чуть подвинул склянку, чтобы мембрана оказалась ближе к свету лучины.

Присосалась. Двадцать две минуты.

Третья пиявка оказалась спокойной – села за тридцать секунд и сидела двадцать пять минут. Четвёртая была дюже юркой – та самая, что вчера пыталась удрать. Пришлось придерживать пальцем край мембраны, пока она не угомонилась.

К полудню четыре пиявки отработали. Четыре ждали в миске. В склянке, на которую я последовательно собирал жидкость, набралось около двух миллилитров – мутноватая субстанция с лёгким запахом. Я закрыл пробкой и поставил на полку отдельно.

Горт записывал всё. Палочка летала по коре.

– Лекарь, а сколько этого плевка надо‑то на одного человека?

– Не знаю ещё. Придётся считать. Но пиявки через три‑четыре дня проголодаются и дадут ещё. И ещё. Пока живы – дают.

– А ежели подохнут?

– Тогда идём ловить новых, но эти выносливые. Полгода без еды держатся.

Горт покачал головой.

– Полгода. Мне бы так.

Я взял четырнадцатый черепок. Нацарапал: «Мембранная экстракция. Материал: кожа выделанная, тонкая. Среда: кровь олен. + вода 35°. Выход: ~0.5 мл / пиявка / сеанс. Время: 20–25 мин. Цикл восстановления: 3–4 дня. Не убивать. Не перегревать воду. Менять мембрану после 2 пиявок».

Четырнадцатая запись. Стена черепков росла.

Горт убирал со стола, мыл миски дождевой водой, протирал поверхность. Я стоял у полки и смотрел на склянку с бульоном плесени, склянку с пиявочной слюной, ряд черепков с записями. Два оружия против одного врага. Плесень – убить инфекцию. Слюна – разбить тромбы.

Оба сырые. Оба непроверенные. Оба в количествах, которых хватит, может быть, на одного человека. В деревне их же сорок семь.

Я закрыл глаза и потёр переносицу.

Достаточно. Следующий шаг – тест на крови, но это вечером. Сейчас есть дела поважнее.

Я вымыл руки. Не у колодца.

…

Бочка с дождевой водой стояла между амбаром и мастерской Кирены. Я поливал руки из ковша, когда за спиной скрипнул гравий.

Аскер стоял в трёх шагах. Руки сложены на груди, лысая голова блестела в полуденном свете, и шрам на левой щеке казался белее обычного. Он не окликнул, не поздоровался – просто стоял и смотрел, как я мою руки.

Стряхнул воду с пальцев. Ждал.

– Третий день, Лекарь.

Голос ровный, негромкий. Аскер не повышал тон без нужды. Это было одним из первых, что я о нём понял – человек, который кричит редко, пугает сильнее крикуна.

Я повернулся к нему.

– Третий день ты воду из колодца не берёшь, – он кивнул на бочку. – Горт таскает с ручья. Ты моешься тут. Чай варишь на ручьёвой. Думаешь, я слепой?

Не вопрос, а наблюдение. Как засечки на коре Обугленного Корня, где Аскер отмечал запасы, долги и дни. Он считал всё – мешки с зерном, связки шкур, вёдра воды. И кто откуда эту воду берёт.

– Не слепой, – я вытер руки о штанину. – Два дня назад попробовал воду из колодца. Привкус металла слабый, почти незаметный.

– Ну.

– Раньше его не было.

Аскер не моргнул. Лицо осталось каменным, но я видел, как побелел шрам, зубы стиснулись под кожей. Мышца на виске дёрнулась.

– Говори яснее.

– Колодец глубокий, но грунт не монолит – в нём трещины, поры, промоины. Верхняя вода связана с глубокой. Если поверхностная портится, глубокая тоже портится. Медленнее, но портится.

– Портится от чего?

– От того, что движется с востока.

Аскер смотрел мне в глаза прямо, не мигая. Глаза умные, холодные, и в них не было страха – был расчёт. Он прикидывал, взвешивал, складывал в голове цифры так же, как на коре Обугленного Корня.

– Сколько?

– Десять дней. Может, четырнадцать. Потом пить из колодца станет опасно.

Молчание. Аскер повернул голову к колодцу, двадцать шагов, новая верёвка, ворот, который Дрен менял позавчера. За колодцем дома, дым из трубы Кирены, крыша Брана с латкой из свежей коры. Дети возились у амбара, и один из них, мальчишка Илки, нёс ведро от колодца, расплёскивая на каждом шагу.

Аскер проследил за ведром. Повернулся обратно.

– Ручей?

– Верхний перекат. Выше по течению, где вода быстрее и холоднее. Птицы пьют, мелкие звери ходят к водопою. Пока чисто.

– Пока.

– Пока, – повторил я. – Ручей тоже питается от грунтовых вод, но там слои другие, они промываются быстрым течением. Запас времени больше, чем у колодца – месяц‑два.

– А потом?

– Потом будем искать другой источник или кипятить – кипячение убивает большинство заразы, если она бактериальная.

Аскер поджал губу. Слово «бактериальная» прошло мимо него, и он не стал переспрашивать. Не потому, что не понял, а потому что ему было плевать на названия. Его интересовал только ответ на один вопрос: что делать.

– Два человека, – сказал я. – Два раза в день, по четыре ведра с верхнего переката. На питьё и готовку хватит. На мытьё и стирку – нет, пользуйтесь дождевой из бочек. Кто‑то должен наполнять бочки из ручья, если дождя нет.

Аскер кивнул коротко, без обсуждения.

– Людям скажем, что колодезная горчит от дождей. Осень и известняк размывает, вода идёт с привкусом. Бывало и раньше, лет десять назад, при мне. Промоет и снова будем пить.

Я посмотрел на него. Ложь продуманная, убедительная, с деталями из личного опыта. Аскер не тратил время на угрызения совести – он решал задачу.

– Кто спросит, отвечай так, – он ткнул в меня пальцем. – Про восток, про привкус, про зверьё, которое уходит – ни слова. Ни мне при людях, ни Горту при людях, ни себе вслух при людях. Слово «Мор» я в деревне слышать не хочу.

– Согласен.

– Не «согласен». Ты это запомни, Лекарь. – Аскер шагнул ближе. Не угрожал, а просто объяснял. Голос остался тихим, но в нём прорезалось что‑то такое, от чего я понял: этот человек видел, что делает паника с деревней, и видел, возможно, не один раз. – Четырнадцать лет назад Мор пришёл, когда Наро был жив. Знаешь, сколько умерло?

– Девять. Он писал.

– Девять, – Аскер повторил цифру, как произносят имя покойника. – Шестеро от болезни. Трое от того, что случилось после. Двое побежали в лес ночью – думали, что спасутся, если уйдут подальше. Их нашли через неделю. Один в трёх лугах от деревни, другой в овраге – ногу сломал, помер от холода. Третий…