Я перебрал грибы руками. На ощупь одинаковые: прохладные, упругие, шляпки гладкие. Ножки плотные, без червоточин. Визуально они чистые.

Визуально.

Горт подвинул табурет. Я сел, разложил грибы на столе в две кучки – покрупнее слева, помельче справа. Те, что с восточного края, Кирена сама отметила, положив их с правого бока корзины.

Я положил правую ладонь на левую кучку и закрыл глаза.

Выдох. Второй. Третий. Четвёртый и мир привычно сдвинулся, как рамка фокуса в объективе. Поток из солнечного сплетения потёк в правую руку мягко, без давления – лёгкое касание, как пальпация.

Грибы ответили не словами, не образами, а ощущением – ровный, тёплый гул, как ладонь на чугунке, в котором остывает каша. Живые. Здоровые. Корневая система, через которую они питались, чистая.

Я убрал руку. Передвинул на правую кучку – те, что помельче, с восточного края.

Ладонь легла на шляпки.

Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.

Появился гул, но другой. Три гриба из семи отозвались тускло, вязко, как если бы ладонь легла не на живой организм, а на мокрый камень. Холодные пятна в потоке. И привкус не на языке, а где‑то глубже, в самом потоке. Металл. Тот же, что в колодезной воде.

Я открыл глаза. Вынул три гриба из кучки и отложил в сторону.

Кирена смотрела не на грибы, а на мои руки.

– Эти с самого края? – я показал ей тройку. – Где корни тянутся к востоку?

– Ну, оттуда. – Кирена подошла ближе. – А чего с ними?

– Земля там нехорошая. Корни, которые идут на восток, тянут из глубины дрянь. Грибы впитали.

– Ядовитые, что ль?

– Не ядовитые – грязные. Есть их не стоит.

Кирена взяла один из отложенных, повертела в пальцах. Разломила шляпку. Внутри – белая мякоть, такая же, как у остальных. Никакой разницы.

– По виду‑то одинаковые.

– По виду – да. Вот, смотри. – Я взял нож, разрезал ножку здорового гриба вдоль. – Понюхай срез.

Кирена нагнулась и втянула воздух.

– Ну, грибом пахнет. Землёй. Чуть с орешком.

– Теперь этот. – Я разрезал ножку больного.

Кирена понюхала. Лоб сморщился.

– Кислит.

– Ещё?

– И… железом тянет? Как ржавый нож.

– Вот. Это и есть отличие. Здоровый гриб пахнет землёй и орехом, больной же кислит и ржавчиной отдаёт – не всегда сильно, иногда еле‑еле, но если нос приучить, то может и учуешь.

Кирена выпрямилась. Посмотрела на кучку чистых грибов, потом на три отбракованных.

– Значит, с восточного края больше не собирать.

– Не собирать. И корнеплоды оттуда тоже не трогать, если есть. Всё, что растёт на корнях, тянущих к востоку, сейчас под вопросом.

– А южная грядка?

– Пока чистая.

Кирена кивнула. Сложила чистые грибы обратно в корзину аккуратно, как складывают вещи перед дорогой. Больные оставила на столе.

На пороге обернулась.

– Спасибо, Лекарь.

Без иронии. Без привычного прищура, с которым она смотрела на меня первые месяцы, когда взвешивала каждое моё слово, как монетку на зуб. Коротко, сухо, по делу. И ушла.

Горт проводил её взглядом.

– Ты слыхал? Кирена спасибо сказала. Без «но» и без «ежели».

– Слышал.

– Это ж первый раз.

Я взял три больных гриба и бросил в огонь – они зашипели, съёжились, от них потянуло горьким дымом.

– Запиши: грибы с восточного края заражены. Индикатор: кислый запах среза, привкус ржавчины. Южная грядка чистая. Проверять каждые три дня.

Горт заскрипел палочкой по коре.

…

Амбар стоял между домом старосты и мастерской Кирены – бревенчатый сруб с низкой крышей, крытой корой и дёрном. Дверь тяжёлая, на кожаных петлях, и Дрен менял их позавчера, ибо свежие ремни ещё блестели жиром.

Я толкнул дверь и вошёл. Внутри царил полумрак, запах зерна, вяленого мяса и сухой пыли. Свет сочился сквозь щели между брёвнами, рисуя полосы на земляном полу.

Аскер стоял у дальней стены спиной ко мне, руки на поясе. Перед ним – мешки. Он считал. Губы шевелились, пальцы загибались, и каждый раз, когда он доходил до десятка, рука опускалась и ладонь хлопала по мешку глухо, коротко, как печать.

Рядом с ним, прислонённый к стене, стоял кусок коры Обугленного Корня. На его поверхности виднелись свежие засечки – ровные ряды, по пять, перечёркнутые шестой. Система учёта, которую Аскер вёл с тех пор, как стал старостой. Засечка – значит мешок. Строка – скорее всего, неделя. Крест же некое списание. Простая арифметика, которая держала деревню на плаву.

Он не обернулся на скрип двери – знал, кто вошёл, или ему было всё равно.

– Шесть, – сказал Аскер, не поворачиваясь. – Шесть мешков зерна. Три связки вяленого мяса, и то одна подпорчена – крысы добрались. – Он хлопнул по последнему мешку и наконец повернулся. – Двадцать дней, Лекарь. Если растянуть кашу пожиже и не кормить собак – двадцать пять.

– Собак в деревне нет.

– Это к слову.

Он прошёл к коре, снял её со стены, положил на бочку между нами. Засечки видны чётко: четыре строки заполнены, пятая начата. Два креста на третьей строке списания – пропавшие припасы.

– Дичь ушла, – Аскер говорил, как диктовал. – Тарек ставил силки три дня – пусто. Даже Прыгунов нет. Олень один, и того забивать нельзя. У Брана двое мелких, у Илки пацан – без молока зимой они не протянут.

Я кивнул.

– Грибы Кирены – подмога, – продолжил он. – Но одними грибами сорок семь ртов не прокормишь – нужно мясо.

– На юге, – сказал я.

Аскер прищурился.

– Дальше обычного?

– Дальше. Зверьё уходит от того, что ползёт с востока. Значит, смещается на юг и запад. Южный лес в двух часах ходьбы чистый – проверял три дня назад. Если уйти глубже, на полдня пути, должны быть следы.

– Должны. – Аскер произнёс это слово так, как произносят «может быть» на похоронах. – А ежели нет?

– Тогда возвращаемся и думаем дальше.

Аскер потёр шрам на щеке. Пальцы скользнули по белой полоске, вдавленной в кожу, и вернулись на пояс.

– Тарек и ты, – сказал он. – Варган ещё хромает. Дрен на стене. Горт при доме. Два дня туда и обратно. – Он посмотрел мне в глаза. – Ежели к закату второго дня не вернётесь, искать не пойдём.

Деревня не может позволить себе потерять ещё людей ради поиска тех, кого уже, возможно, нет.

– Понял.

– Копьё бери у Дрена. Тарек знает тропу до Сломанного Ручья, дальше по обстоятельствам. Воду берите отсюда, из бочки. На ручьях не пейте.

– Согласен.

Аскер сел на мешок. Мешок просел под ним, и зерно скрипнуло внутри. Он положил локти на колени, сцепил пальцы.

– Лекарь, – голос чуть изменился. – Я не знаю, что ты варишь в своих горшках. Не спрашиваю – не моё дело, покуда работает. Но ежели ты сдохнешь в лесу…

Он не закончил. Просто посмотрел на меня, и в этом взгляде было всё: и расчёт, и что‑то похожее на усталость, и понимание того, что потеря единственного лекаря для деревни из сорока семи ртов – это не трагедия, а приговор.

– Не сдохну, – сказал я.

– Все так говорят.

– Я ещё ни разу не соврал тебе, Аскер.

Староста помолчал и кивнул. Встал с мешка, повесил кору обратно на стену.

– Выход на рассвете. Горту передай – пусть приготовит сухарей на два дня. И мази твоей возьми – той, что водой не смывается. Тарек позавчера руку ободрал о кору, пока бочки таскал.

Он двинулся к двери, на полпути остановился, но не обернулся.

– Три гриба. Те, что ты выкинул. Кирена рассказала.

– Три с восточного края. Грязные.

– Восточный край – это треть её грядки, Лекарь. Треть еды, которую мы теперь не получим.

– Знаю.

– Чем кормить?

Я не ответил не потому, что не знал, а потому что ответ один: охотой, грибами с чистой стороны и тем, что осталось в мешках. Двадцать дней.

Аскер вышел. Дверь закрылась за ним с тяжёлым стуком.

Я простоял в полумраке амбара ещё минуту. Смотрел на мешки, на засечки, на крысиные следы у подпорченной связки. Шесть мешков зерна и три связки мяса на сорок семь человек.