Встал, огляделся ещё раз. Гряда на северо‑западе снижалась, уходила в лес. Между камнями просматривалась тропа или скорее направление, по которому можно идти, не ломая ноги.

Обратно к расщелине я спустился быстрее, чем поднимался. Тарек уже ждал у входа, сидя на камне. На поясе висела связка из трёх рыбёшек – мокрых, ещё подрагивающих.

– Голец пожирнее, – сообщил он. – Дальняя заводь. Шестилапая не приходила – следов свежих нет, только старые, у водопоя, вчерашние.

– Нашёл, – сказал я.

Тарек поднял голову. Прочитал по моему лицу.

– Вторую метку?

– Да. Наверху, на площадке. Тот же символ и рядом три насечки.

– Насечки – это чего?

– Расстояние. Наро так обозначал переходы на своих табличках. Одна черта – примерно полтора часа ходу. Три черты – все четыре‑пять часов на северо‑запад.

Тарек молча перевёл взгляд на северо‑запад. Лицо не изменилось, но желваки чуть напряглись.

– Лекарь.

– Знаю, что ты скажешь.

– Тогда скажу всё одно, чтобы вслух было. Мы два дня как опаздываем. Аскер нас уже оплакал. Варган на кровати раненый, и он единственный, кто стал бы нас искать – больше послать некого. Горт в лесу заплутает ещё до полудня, там и останется. Дрен хромой, Кирена одна стены латает. Понимаешь, к чему я?

– Понимаю.

– Ежели мы ещё один день тут проваландаемся, деревня решит, что мы сдохли. И жить станет по‑другому, без тебя.

– Тарек…

– Я не закончил. – Он поднялся с камня, и в его голосе проступило что‑то, чего раньше не было.

– Без тебя Горт лекарство не сварит. Без тебя плесень подохнет. Без тебя сердечный настой кончится, и ты… ну, сам понимаешь. Помрёшь. И деревня помрёт следом, когда Мор дойдёт, потому что не будет ни лекарства, ни Лекаря.

Он замолчал.

Я мог бы сказать: ты прав. Мог бы сказать: собираемся, идём домой. И это было бы разумно, безопасно, правильно.

Но перед глазами стоял камень с тремя лучами и три насечки рядом, а также строчка из таблички номер тридцать четыре: «У Мора нет лекарства. Есть только расстояние».

– Тарек, послушай.

Он ждал. Не перебивал.

– Колодец в деревне – глубокий горизонт. Пока чистый. Но Мор движется через корни, через грунтовые воды. Рано или поздно дойдёт и до нас. Может, через неделю. Может, через три дня. Когда колодец отравится, куда мы пойдём за водой?

– К ручью восточному.

– Который течёт по поверхности из леса, через корни. Заражённые корни.

Тарек промолчал.

– Источник в расщелине из скалы – не из грунта, не из корней. Мор не тронет камень. Это запасной колодец. А дальше по маршруту, может быть, ещё один. Или не колодец, а что‑то, что Наро считал важнее воды.

– Что может быть важнее воды?

– Лекарство.

Тарек моргнул.

– Наро четырнадцать лет назад пережил Мор. Все умирали, а он выжил. Думаешь, он просто сидел в доме и ждал, пока пронесёт? Он искал. Ходил по этому маршруту, метил камни, записывал. У него был какой‑то план.

– И что с того? – Тарек не сдавался, но в голосе появилась трещина. – План‑то не сработал. Старик помер.

– Четырнадцать лет спустя и не от Мора – от старости и от нового Мора, до которого не дожил здоровым. А тогда, в прошлый раз, он выжил со всей деревней.

Тарек сунул большие пальцы за пояс. Рыба на боку покачивалась. Он думал.

– Сколько?

– Час. Идём по направлению насечек ровно час. Если ничего не найдём, то разворачиваемся. Бегом домой, без остановок.

– Час – это мало. Ты ж сказал, три перехода по полтора часа. Мы за час и до первой метки не дойдём.

– Если метки стоят на маршруте, то через час мы увидим хотя бы одну. Этого хватит, чтобы понять, куда ведёт тропа, и вернуться с картой в голове. Потом можно пойти снова, подготовленными, с едой и водой.

Тарек жевал губу. Смотрел на северо‑запад, на лес, на снижающуюся гряду.

– Час, – повторил он. – Ежели через час – ничего, я тебя на плече потащу обратно. Без разговоров, Лекарь. Без «ещё пять минут» и «гляди, вон за тем деревом».

– Договорились.

– И ежели я скажу «стой», то стоим. Земля тут чудная, я вчера видел, как она меняется. Вонючая низина, лозы, тварь слепая. Не хочу узнавать, чего ещё тут водится.

– Принял.

Он кивнул, подхватил мешок и закинул на спину.

– Ну, пошли.

…

Мы шли по гряде, спустившись с площадки на северо‑западный склон. Камни здесь мельче, утоплены в грунт, между ними проросла низкая трава.

Лес по обе стороны стоял спокойный. Буки, ольха, редкие ели. Птица пела где‑то наверху, перекликаясь с другой. Ветер шевелил кроны, и полосы света ползали по земле, как живые существа.

На двадцать пятой минуте лес постепенно изменился, как меняется цвет неба перед закатом, и ты не замечаешь момент, когда голубой перешёл в жёлтый, но в какой‑то миг оглядываешься и понимаешь: всё другое.

Стволы пошли кривые. Сначала чуть‑чуть, с лёгким изгибом, будто деревья клонились от ветра, которого не было, потом сильнее. Ель справа от тропы закрутилась вокруг собственной оси, как отжатое полотенце. Кора на ней потрескалась, обнажив бледную, почти белую древесину, блестящую влагой. Корни выворочены из земли петлями.

Мох на камнях изменил цвет. Вместо обычного зелёного – серебристый с металлическим отливом. Я тронул его пальцем – жёсткий, хрупкий, не пружинит. Больше похож на лишайник, чем на мох.

Тарек остановился и, не оборачиваясь, поднял руку.

Я замер.

Он стоял, наклонив голову, прислушиваясь. Потом медленно повернулся. Лицо напряжённое, но не испуганное.

– Чуешь? – шёпотом.

Я втянул воздух лёгкими. Тот самый запах, который бывает после грозы, когда молния ударит близко, и под ним еле уловимый запах нагретого камня.

– Озон, – сказал я. – И горячий камень.

– Вот. Гроза была вчера?

– Нет.

Тарек посмотрел на ближайшее дерево – закрученный ствол, содранная кора, обнажённая древесина.

– Деревья живые?

Я шагнул к ели. Положил ладонь на ствол поверх содранной полосы коры. Пальцы нащупали влажную, тёплую древесина. Сок тёк по камбию – медленно, но тёк.

Замкнул контур. Поток прошёл через ствол, ушёл в корни.

Меня тряхнуло вибрацией, от которой свело скулы и заныли зубы. Сеть здесь пела вязким тяжёлым гулом больного. Она звенела, как натянутая до предела струна, на одной ноте, высокой и отчаянной.

Я убрал руку. Тряхнул головой, прогоняя звон из ушей.

– Что?

– Под нами Кровяная Жила. Ответвление. Неглубоко.

Тарек непроизвольно посмотрел себе под ноги.

– Далеко?

– Метров десять‑пятнадцать. Может, двадцать. Чувствую жар и пульсацию – неровную, толчками.

– Больная?

– Воспалённая, как нарыв под кожей. Лес над ней деформирован, потому что…

Я осёкся. Слишком привычно было думать медицинскими терминами, поэтому перевёл для пацана, чтобы тот попытался хотя бы понять.

– Потому что Жила горячая и пульсирует. Деревья над ней растут неправильно. Их выкручивает, как тебя скрутит, ежели положить руку на горячую сковороду и держать.

Тарек осмыслил.

– То есть лес тут не мёртвый, просто корёжит его.

– Да. Жила больна, но не убита. Деревья выживают. Корни работают. Но всё… искажено.

– И тварей нет?

Я прислушался. Через корень ели, от которой ещё не отошёл, поймал слабый фон – шорохи, движения. Далеко, на краю восприятия.

– Мелкие. Грызуны, может. Птицы точно есть – слышал пение. Крупных хищников не чувствую.

– Хм. – Тарек оглядел закрученные деревья, – Ладно. Не нравится мне тут, но помирать пока не собираюсь. Сколько прошло?

Я посмотрел на небо. Солнце сместилось, но ненамного.

– Минут тридцать пять – сорок.

– Двадцать минут, Лекарь. Двадцать.

– Знаю.

Мы двинулись дальше. Деревья закручивались всё сильнее. Некоторые стволы буквально завинчены в спираль. Кора висела лоскутами, обнажая бледную пульсирующую ткань.

Корни торчали из земли, переплетённые в невозможные узлы. Я старался не наступать на них не потому что боялся, а потому что каждый контакт с корневой сетью здесь отзывался звоном в зубах.