Сорок минут. Тарек шёл молча, челюсть стиснута. Стрела на тетиве, глаза мечутся.

Сорок пять.

Деревья расступились.

Перед нами проявился круг метров двадцать в диаметре, где земля просела на полметра, образовав неглубокую чашу. В центре чаши – старый бук, в обхват ствола в пять‑шесть рук. Закручен спиралью так, что ствол шёл не вверх, а по дуге, как рог барана, и крона нависала над чашей косым шатром.

На камне у дальнего края чаши – метка.

Третья.

– Ёлки, – выдохнул Тарек.

– Тихо.

Я остановился на краю чаши. Присел и сразу же прижал ладонь к земле.

Жила была прямо под нами. Жар шёл из глубины, ощутимый даже без контакта с корнями. Земля тёплая, почти горячая. Я одёрнул руку, ибо ладонь покраснела, как от ожога.

– Земля горячая, – сказал я. – Не вставай в чашу.

– И не собирался. – Тарек присел рядом, лук поперёк колен. Он смотрел на бук, на вывернутые корни, на третью метку. – Наро сюда ходил, к этому дереву.

– Похоже на то.

– Зачем?

Я не ответил, потому что увидел, что между двумя корнями бука, в нише, укрытой от дождя нависающим корнем, стоял горшок – тёмный, приземистый, запечатанный чем‑то чёрным, блестящим.

Тарек проследил мой взгляд.

– Вон оно чего, – протянул он. – Тайник.

– Можешь достать? Не наступая на землю в чаше.

Тарек оценил расстояние. От края, где мы сидели, до ниши между корнями – метра три. Ближайший корень торчал из земли на высоте колена – толстый, гладкий, отполированный временем.

– По корням дойду, ежели они держат.

– Осторожно – жила внизу.

– Чую. Ноги прям печёт.

Он встал, перекинул лук за спину, шагнул на ближайший корень. Проверил, крепкий ли тот, не скользит ли. Корни бука толстые, как брёвна, и лежали переплетёнными мостками над просевшей землёй. Тарек двигался по ним, как по канату, балансируя руками.

Добрался до ниши. Присел, ухватил горшок обеими руками. Поднял и взвесил.

– Тяжёлый, – сказал он удивлённо. – С полпуда будет.

– Неси. Только не открывай.

Обратно шёл медленнее, прижимая горшок к груди. На последнем шаге правая нога соскользнула с корня, подошва чиркнула по земле. Парень испуганно дёрнулся, как от удара током.

– Мать твою! Горячо!

Он перескочил на край чаши, встал на камень. Опустил горшок на мох рядом со мной. Потёр ступню.

– Ну и местечко.

Я взял горшок – тяжёлый, грубой лепки, толстостенный. Смола на крышке потрескалась от времени, но держала. Достал нож и аккуратно подцепил край.

Смола подалась с хрустом. Крышка сидела плотно, пришлось провести ножом по всему периметру. Стоило подцепить, как изнутри вырвался запах – сухой, травяной, с мятной нотой и чем‑то металлическим.

Я заглянул.

Свёрток, сушёные травы, завёрнутые в кусок кожи и перевязанные жилой. Я вытащил, развернул. Стебли серебристо‑зелёные, жёсткие, с мелкими листочками вдоль. Запах ударил сильнее – мята и горячее железо. Стебли целые, не ломаные. Кто‑то сушил их осторожно, аккуратно, берёг каждый лист.

Под свёртком оказался костяной инструмент – трубка длиной в ладонь, полая, с сужением на одном конце. Гладкая, отполированная, из крупной кости. Широкий конец закруглён, узкий тонкий, как соломинка. Примитивный дозатор. Набираешь жидкость в широкий конец, наклоняешь, зажимаешь пальцем, после чего капля выходит из узкого.

И под инструментом – глиняная табличка.

Размером с мою ладонь, чуть толще обычных домашних пластин Наро.

Я повернул табличку к свету. Часть символов смазана, часть потрескалась от обжига, но первую строку разобрал.

Три слова. Наро использовал упрощённую запись, без падежных окончаний, почти пиктографическую.

«Жила кричит. Трава молчит. Вместе – тише».

Я перечитал ещё раз, и ещё пытаясь понять, что означают эти слова.

Жила кричит. Высокочастотный звон, который я чувствовал через корни. Воспалённая, лихорадящая Жила. Наро стоял здесь четырнадцать лет назад и чувствовал то же самое, что чувствую я сейчас.

Трава молчит. Серебристые стебли из свёртка росли здесь, над больной Жилой, в зоне деформации и обладали свойством, которое алхимик описал одним словом – «молчит».

Он применял траву к Жиле? Или к людям, заражённым через Жилу? «Тише» – это снижение симптомов? Замедление Мора? Обезболивание?

– Лекарь? – Тарек стоял рядом, переминаясь. – Чего там?

Я показал ему табличку. Он посмотрел, нахмурился.

– Не разберу. Каракули какие‑то.

– Наро писал в поле, торопился.

– И чего написал?

– Рецепт или начало рецепта. Трава, – я показал свёрток, – и что‑то, связанное с Жилой.

Тарек перевёл взгляд на чашу, на горячую просевшую землю, на скрюченный бук.

– Выходит, старик не просто воду искал. Он тут лекарство делал?

– Пытался, по крайней мере.

– Ну‑у, тогда это… – Тарек замолчал, подбирая слово. – Это побольше рыбы‑то стоит.

Я убрал табличку обратно в горшок. Свёрток с травой отдельно, в свой мешок, обернув куском ткани. Костяную трубку положил туда же.

– Сколько?

Тарек посмотрел на небо. Солнце сместилось заметно.

– Час десять. Может, час пятнадцать. Перебрали, Лекарь.

– Знаю. Идём.

– Бегом?

– Шагом, мои ноги не выдержат бег.

Тарек кивнул. Подхватил мешок, закинул копьё на плечо.

– Лекарь.

– Ну?

– Ещё одно скажу и замолчу. – Он стоял у края чаши, спиной к скрюченному буку, и свет, пробивающийся сквозь кривую крону, ложился на его лицо полосами. – Старик четырнадцать лет готовился. Метки, тайники, таблички. А потом помер, и всё это пролежало в земле, покуда ты не пришёл.

– К чему ты?

– К тому, что ежели бы тебя не было – никто б сюда не дошёл. Варган сюда не полез бы – ему тут делать нечего. Аскер тем более. Горт, ну, сам понимаешь. Наро всё это оставил не для них – для кого‑то, кто поймёт и сможет прочесть.

Он повернулся и пошёл обратно по тропе. Я стоял секунду, глядя на метку на камне – круг с тремя лучами. Маяк для того, кто пойдёт следом.

Я повернулся и пошёл за Тареком.

…

Обратный путь занял три с половиной часа.

Мы шли быстро, срезая углы, которые не срезали по дороге сюда. Тарек вёл уверенно – парень запоминал маршрут, как дышал, без усилий. Мимо спиральных деревьев (я старался не касаться корней), через буковую рощу (тихо, осторожно, по камням), вниз вдоль ручья, мимо расщелины, дальше по левому берегу потока.

Шестилапую тварь мы не встретили. Ручей вывел к знакомому месту. Пацан узнал скальный выступ с расщепленной елью на вершине. Отсюда до деревни три часа, если напрямик через лес.

Мы не пошли напрямик. Молодой охотник повёл по кромке хвойника, обходя зону, где вчера нашли клейкие лозы. Длиннее на сорок минут, но безопаснее.

Я шёл и думал.

Серебристая трава, костяная трубка, табличка – три вещи, которые Наро оставил в горшке, запечатанном смолой, в нише между корнями бука над больной Жилой. Зачем он это сделал?

Трубка – явный дозатор. Значит, жидкость. Наро делал экстракт из серебристой травы и вводил его куда‑то по каплям. Через трубку, как через пипетку.

Куда? В рану? В рот? В Жилу?

«Жила кричит. Трава молчит. Вместе – тише».

В Жилу. Наро пытался лечить не человека – он пытался лечить землю.

Мысль была настолько дикой, что я споткнулся. Тарек обернулся.

– Нормально?

– Зацепился о камень, иду‑иду.

Лечить Кровяную Жилу. Вводить экстракт травы в больную подземную реку, чтобы снять воспаление, унять «крик».

Безумие. Масштаб несопоставим. Одна пипетка серебристого экстракта против подземного потока, тянущегося на десятки километров – всё равно что лечить Волгу таблеткой аспирина.

Но старик явно не был дураком. Грязный горшок с плесенью – это некий расчёт, не случайность. Таблички с рецептами – периодическая система, а не банальный хаос. Маршрут с метками – план, не прогулка.

Если старик считал, что трава может помочь больной Жиле, то у него были основания, которые я пока не понимал.