Сначала нужно вернуться в место, которое относительно недавно стало моим домом.

Ноги горели. Правая стопа пульсировала, мазь стёрлась окончательно, и ткань обмотки присохла к ране заново.

Шёл, потому что останавливаться нельзя.

Тарек замедлил шаг. Я видел: он мог идти вдвое быстрее, но подстраивался, сокращая разрыв, поджидая на подъёмах.

К полудню мы вышли к Сломанному ручью. Тарек узнал его по двум характерным валунам, торчащим из воды.

– Отсюда час до дома, – сказал он и впервые за два часа улыбнулся. – Может, полтора, ежели ты будешь так же ковылять.

– Буду.

– Тогда полтора.

Мы напились, наполнили фляги. Тарек промыл рыбу, которую нёс на поясе. Три рыбёшки, подвяленные ходьбой на солнце, уже попахивали. Он понюхал, поморщился.

– Сожрём сегодня, а то протухнет.

– По дороге?

– Дома. Зажарю нормально, с угольком. Не как утром, на прутике.

Дом… Это слово прозвучало непривычно тепло.

Последний час шли молча. Лес стал знакомым, так как парень узнавал каждое дерево, каждый поворот тропы. Хвойник кончился, пошёл редкий лиственный подлесок, потом просвет, потом проступил частокол.

Деревянные стены Пепельного Корня выросли из‑за деревьев – серые, латаные, с заострёнными верхушками брёвен. Показалась южная вышка, а на ней фигура – маленькая, сутулая. Похоже, что Горт.

Он заметил нас первым. Я увидел, как он подскочил, схватился за перила, потом замахал руками.

– Лека‑а‑арь! – голос тонкий, срывающийся. – Тарек! Жи‑и‑ивы‑е‑е!

– Ну вот, – буркнул Тарек, – переполох устроит.

Горт уже лез с вышки, путаясь в ступеньках. Оступился, чуть не свалился, уцепился за перекладину, спрыгнул. Побежал к воротам. За частоколом зашумели голоса.

Ворота открыл Дрен, прихрамывая. За ним Горт, красный, задыхающийся. За Гортом стояла плечистая Кирена с топором на плече, как будто шла рубить дрова и на полпути передумала.

– Два дня! – рявкнула она вместо приветствия. – Два дня, лешие вас задери! Аскер из ума вон, мальчишек хотел посылать на розыск!

– Живы, – сказал Тарек. – Целы. Без мяса.

– Без мяса⁈ Вы два дня прохлаждались и без мяса⁈

– Кирена, – шагнул вперёд, и она осеклась. Может, из‑за моего лица. Может, из‑за того, как я стоял, навалившись на копьё. – Мы нашли кое‑что поважнее мяса. Где Аскер?

Она посмотрела на меня, потом на Тарека, после чего перевела взгляд на мешок у меня за спиной.

– У себя, – ответила она уже спокойнее. – С Варганом сидит. Тот опять ногу разбередил, не лежится ему.

– Горт.

– Тут я! – парень подскочил, будто его пружиной подбросило.

– Плесень жива?

– Жива! – его физиономия расплылась в гордой ухмылке. – Кормил, как ты велел! Жир менял, горшок не трогал! И мох живой, три фрагмента, ни один не сдох!

– Хорошо. Воду с утра проверял?

– Ручей? Ага. Чистый – без цвета, без запаха. Дрен на страже стоял, подтвердит.

Дрен кивнул, опираясь на палку. Лицо серьёзное.

– Вода как вода. Мелочь плещется, ничего не ушло.

Пока ещё чистый. Это хорошо…

– Аскер может подождать полчаса?

Кирена хмыкнула.

– Полчаса? Он тебя два дня ждал – полчаса потерпит. Только ты к нему иди сам, Лекарь. Не заставляй его за тобой посылать. Обиды не оберёшься.

– Приду, но сначала мне нужен стол, свет и тишина.

– У тебя дома всё это есть. Горт, проводи.

– Да он дорогу знает!

– Проводи, я сказала!

Горт подхватил мой мешок, но я не позволил. Там горшок, трава, табличка – не для чужих рук. Парень не обиделся, шёл рядом, тараторил:

– А мы думали, всё! Тарек, он‑то ладно, крепкий, выберется. А ты, Лекарь? Тебе ж нельзя, у тебя сердце! Аскер так и сказал: «Ежели Лекарь не вернётся, кто варить будет?» И сам себе ответил: «Никто». И замолчал. Аж страшно стало.

– Горт.

– А?

– Помолчи.

– Ладно.

Он помолчал ровно десять шагов.

– Лекарь, а чего у тебя в мешке‑то? Тяжёлое. Горшок, что ли?

– Горт.

– Молчу‑молчу!

Я вошёл домой, скинул мешок на стол, сел на табуретку и вытянул гудящие ноги.

Мальчишка стоял в дверях, переминаясь.

– Горт.

– Ну?

– Принеси воды горячей, если найдёшь. И тряпку чистую. Потом свободен. Через полчаса позову.

– Сделаю!

Он исчез. Я слышал, как его шаги простучали по крыльцу и стихли.

Наконец‑то – долгожданная тишина и покой.

Я достал из мешка горшок и поставил на стол. Рядом разместил свёрток с серебристой травой, костяную трубку и табличку.

Повернул табличку к окну. Мутный свет сочился сквозь промасленную ткань, и я подвинул кристалл‑медальон ближе. Синеватый луч упал на глину.

Текст на ней мелкий, торопливый. Буквы кривые, но читаемые, если знать его систему.

Вторая строка. Символы мельче, часть смазана, одно слово стёрто полностью.

Я прищурился. Разобрал по слогам.

«Серебряный… растёт только над… горячей…»

Как я понял, серебристая трава росла только над воспалённой Кровяной Жилой. Эндемик – растение, привязанное к определённой среде, как определённый вид мха к определённому минералу.

Третья строка чуть чётче – Наро, видимо, нажимал сильнее.

«Корень впитывает… жар… стебель холодный. Лист…»

Корень растения впитывал тепло из Жилы. Стебель оставался холодным. Листья обладали свойством успокаивать воспаление.

Четвёртая строка – последняя. Самая кривая, буквы прыгают, как будто руки дрожали.

«Три капли… в… Жила… тише… два дня».

Три капли экстракта, введённые в трещину скалы над Жилой, снижали «крик» на два дня. Наро проверял. Стоял здесь, у того самого бука, и через костяную трубку вводил экстракт серебристой травы в расщелину, ведущую к воспалённой Жиле.

И Жила затихала на два дня.

Я откинулся на табуретке. Спиной упёрся в стену.

Наро не лечил людей от Мора – он лечил Жилу. Там, где она «кричала», вода и почва отравлялись, корни болели, лес деформировался. Там, где жила «тише» – заражение замедлялось.

Три капли на два дня.

Масштаб по‑прежнему ничтожный. Одна трещина, одна пипетка, два дня передышки. Но если бы у Наро было больше травы, больше точек введения, больше людей…

Он работал один. В разгар прошлого Мора, когда деревня умирала, старик в одиночку лазил по гряде, собирал серебристую траву, варил экстракт и по каплям вливал его в трещины скалы.

И деревня выжила только благодаря его усилиям.

Просто потому что один упрямый старик замедлил Мор на этом участке ровно настолько, чтобы колодец продержался, пока эпидемия не прошла.

У меня перехватило горло от осознания этого и я неосознанно сжал кулаки.

Дверь скрипнула. Горт с ведром горячей воды и тряпкой.

– Вот. Кирена согрела. А тряпка от неё же – ворчала, что последняя чистая.

– Спасибо. Поставь и иди.

– А…

– Через двадцать минут позову. Мне нужно к Аскеру. Перед этим необходимо перебинтовать ноги.

Горт посмотрел на мои обмотки – бурые от сукровицы, грязные, промокшие. Его лицо дрогнуло.

– Ладно.

Он ушёл, оставив меня наедине со своими мыслями.

Размотал обмотки, опустил ноги в ведро. Горячая вода обожгла раны, и я зашипел сквозь зубы. Потом боль отступила, тепло добралось до костей, мышцы расслабились.

Я вытащил ноги из ведра, промокнул тряпкой и перебинтовал чистой тканью, после чего натянул ботинки.

Табличку убрал в нишу за полкой, где хранил свои записи. Горшок с травой поставил рядом с горшком плесени.

Костяную трубку положил в карман. Она была тёплой от моего тела, гладкой, идеально лёгшей в ладонь.

– Горт! – крикнул я в дверь.

Парень вынырнул из‑за угла мгновенно. Стоял рядом, ждал.

– Идём к Аскеру – есть о чём поговорить.

Горт кивнул и зашагал впереди. Я шёл следом, тяжело опираясь на копьё.

Небо над частоколом серело. Вечер подступал. Из‑за стен доносились привычные звуки: стук топора, скрип ворот, чей‑то смех.

Я сжал в кармане костяную трубку и прибавил шагу.