— Опять большое начальство ждете?
— Еще какое, Палыч. Наследник через год в наши края собирается.
Денис Палыч на мгновение замер, держа в руках развязанную тесемку.
— Ну, тогда держись. У нас еще после сотен жерди не убраны.
Все засмеялись.
Парамон зажег лампу, придвинул ее к середине стола и вышел предупредить Конева с учителем. Албазов разложил журнал, бумаги с записями по номерам винтовок и свернутые мишени.
Дядя освободил перед собой место.
— Рассказывайте. Что показали образцы?
— Отчет я еще из Козловской отправил, — сказал я. — На ваш служебный адрес, по записи приняли.
— Знаю, Андрей. Самого отчета пока не видел. В Хабаровке разыщу, а сейчас давайте по журналу.
Денис Палыч раскрыл нужную страницу.
— С заряжания начали. Одна обойма туго шла на обеих винтовках. С другими такого не было. Семен проверял, Илларион тоже.
— Ее сохранили?
— Отложили и пометили. С остальными не спутать.
Аркадий Игнатьевич просмотрел запись.
— Дальше.
— На одном образце дважды гильза в патроннике оставалась. Сначала у Иллариона, потом у Семена.
— Затвор до конца отводили?
— До конца, — подтвердил я. — С крестным оба раза рядом стояли.
Албазов вынул два небольших бумажных свертка. Дядя прочел надписи, сравнил с записью в журнале.
— Причину определили?
— Нет, — ответил Денис Палыч. — Только записывали. Самовольно ничего не правили.
— После второй задержки я велел эту винтовку убрать, — сказал крестный. — Продолжили с первой.
Дядя развернул ближайшую мишень. Албазов показал, где чья серия, на каком расстоянии стреляли.
— По первой все здесь, — сказал Палыч. — И темп стрельбы, и попадания. Только выводы оружейники уж сами сделают. Мы один раз стреляли, а им дальше разбираться.
— Это правильно. Гильзы с мишенями надо вместе передать.
Албазов отложил листы с результатами и подвинул другие.
— Здесь пожелания. С винтовками ходили, ползали, верхом садились. Длинноваты они для казаков, с ремнем тоже подумать надо. И ствол сверху голый. Семен после стрельбы за него схватился, потом долго ругался и пятерней тряс.
— Что предлагаете? — спросил дядя у меня.
— Укороченный образец попробовать. С нынешним верхом и в лесу неудобно.
— А ремень?
— Крепление такое надо подобрать, чтобы винтовка за спиной удобнее лежала и с плеча снять можно было без проволочки. Это тоже на самом образце проверять надо.
Денис Палыч перевернул лист.
— Еще сверху дерево просили поставить.
— Ствольную накладку, — пояснил я. — Нагретый ствол ладонью задеть нетрудно особенно в бою.
Дядя прочел замечания до конца.
— Смотрю, у вас тут еще много чего записано.
— Пожеланий много, — согласился Албазов. — Только мы их отдельно внесли: где винтовка подвела, а что для удобства хотелось бы переделать. Аркадий Игнатьевич, вы уж проведите бумаги по назначению. И если доработанные образцы дадут, мы снова проверим.
— Попрошу. Обещать, что пришлют, не могу.
— Да это понятно. Главное, чтобы наши записи не осели где-нибудь.
Дядя закрыл журнал.
— Подготовьте выписку на всякий случай: вдруг в Хабаровке не найду вашего отчета. Номера, задержки, ваши предложения. Ее с приложениями возьму, в Хабаровке передам дальше. Рабочий журнал оставьте у себя.
Албазов придвинул чистый лист, но крестный остановил его:
— Погоди писать. Еще про Андрееву придумку.
Аркадий Игнатьевич повернулся ко мне.
— Мортирку опробовали?
— Опробовали. Палыч первым стрелял, потом я.
— Два раза, — уточнил крестный. — Оба удачно. За холмом достали, куда и метили. Результат повторился, больше заряды жечь не стал.
Албазов раскрыл другую страницу.
— Все записано. Остаток хранится, как приняли.
Дядя прочел, задержав палец возле последней строки.
— Для первой пробы хорошо. Только двух выстрелов маловато, чтобы выводы делать.
— Так мы говорим, что получилось. Дальше, конечно, испытывать надо.
— Еще с переноской думать придется, — добавил я. — На стрельбище ящик принесли, поставили, все под рукой. А в походе у каждого винтовка, ранец, свой припас. Куда это добро девать?
— Запиши, Денис Павлович, — сказал дядя. — Павлу Матвеевичу передам. Пусть занимается улучшением.
— Снаряжение тоже подгонять надо, — кивнул крестный. — Не возить же за стрелком отдельную подводу.
Албазов записал замечание и пообещал приготовить все до первого гудка, после чего забрал бумаги в соседнюю комнату.
В кабинете остались четверо.
Федюков открыл саквояж, но доставать бумаги не торопился.
— Аркадий Игнатьевич, прежде о деле в Камне. Расчеты, найденные у Мориты, остались у вас?
Он посмотрел на крестного, затем снова на дядю.
— Степан Анисимович посвящен, Василий Петрович. Говорите.
— Мне необходимо сверить их с материалами дознания.
— Все при мне. В Хабаровке представлю вместе с докладом барону.
— Хорошо. По остальному мы с вами отдельно поговорим.
Василий Петрович вынул сложенную газету и положил перед дядей.
— А пока прочтите вот это.
Аркадий Игнатьевич развернул лист возле лампы. Я подался ближе.
В заметке пересказывали иностранную корреспонденцию. Писали, будто Корея решила принять русский протекторат, а наши уже заняли какой-то важный пункт на юге полуострова. Из Токио и китайских портов сообщали о тревоге.
Дядя дочитал и поднял глаза.
— Что здесь подтверждено?
— Протекторат не объявлен. Сообщение о занятом пункте подтверждения тоже не получило.
Крестный придвинул газету, пробежал глазами по отмеченному месту.
— Выходит, за нас уже и решили, и землю заняли?
— Пока только в газетах, Степан Анисимович.
Я хотел спросить, было ли вообще какое-нибудь обращение к России, но Федюков уже достал запечатанный пакет. Газету он отодвинул и передал конверт дяде.
— Аркадий Игнатьевич, вам предписано готовиться к поездке в Корею.
Дядя посмотрел на надпись, вскрыл пакет. Мы молча ждали, пока он читал. Закончив, Аркадий Игнатьевич сложил листы и обратился к крестному.
— Степан, позволишь нам с Василием Петровичем здесь наедине переговорить?
— Оставайтесь. Я пока на выгон схожу, погляжу, как устроились.
Крестный собрал свои бумаги, убрал в ящик и взял папаху. Я тоже поднялся.
— Андрей, ты меня обожди, — сказал дядя.
Мы вышли, прикрыв за собой дверь. В соседней комнате Албазов сидел над выпиской. Крестный заглянул к нему, спросил, много ли осталось, и направился к выходу.
Он надел папаху и пошел к выгону. Я уселся на нижнюю ступеньку.
От навесов доносились голоса. Переселенцы еще разбирали поклажу, перекликались, звали детей. Я поглядывал на улицу, по которой собирался идти домой. Саша наверняка уже убрала шитье и оставила мне ужин. А я все сидел возле правления.
Дверь наконец открылась.
Федюков вышел с застегнутым саквояжем и пожелал мне доброй ночи. Дядя проводил его до края крыльца, пожал руку. Они обменялись еще несколькими словами, после чего Василий Петрович ушел в сторону гостевого дома.
Аркадий Игнатьевич повернулся ко мне.
— Пойдем, Андрей.
Мы направились в сторону моего куреня. Я немного подождал, но дядя молчал.
— Вы еще в Хабаровку не добрались, а уже дальше посылают?
— Как видишь.
— Надолго?
— Пока не знаю. У барона точнее пойму.
Мимо прошла последняя подвода с пристани. Мы посторонились, пропуская ее. Дядя заговорил снова, когда скрип колес удалился.
— Возможно, ты мне там понадобишься.
Я посмотрел на него.
— В Корее?
— Да. Хотел бы взять тебя с собой.
Несколько шагов прошли молча. Еще днем я договаривался о конюшне, обещал Саше съездить на выселок. Потом крестный поручил мне проверить дорогу к переселенческому участку. Теперь вот Корея: будь она не ладна!
— Завтра я с нашими ухожу в Хабаровку. Ты пока остаешься дома.