Саша повернулась ко мне. Я только развел руками, и тут заговорил дядя:
— Будут вам револьверы, помню, балагур!
— А когда? — спросил Илька из аппарата.
После этого уже смеялись все. Наш прежний хохот едва пробивался сквозь нынешний.
Березин остановил фонограф. Саша все еще смотрела то на меня, то на валик.
— Андрей, ты там совсем так же смеешься. Я бы тебя и без слов Семена узнала.
— Не, это точно не мой голос.
— Да твой же. Когда хохочешь, именно так носом и хрюкаешь.
Акулина Никитична подвинулась к столу.
— Ну что же, давайте и мы попробуем. Коли их смех разберешь, так уж песню-то услышат.
— С какой начнем? — спросил Николай Андреевич.
— Походную давайте, — предложила Прасковья Андреевна. — Ее все знаем.
Акулина Никитична напомнила начало, Серафима подхватила, но уже на следующем куплете остановилась.
— Постой. Сперва он с матерью прощается, а потом уж за коня берется.
— Это вы тут так переставили, — возразила Акулина Никитична. — У нас в Червленой иначе пели. Я оттуда и помню.
— А я от своей матери слышала. У нее казак сперва благословения просил.
— Акулина Никитична, сперва сыграем по-вашему, — предложил Серебряков. — Серафима, потом вы покажете, как пели у вас. Исправлять друг друга не надо, для меня это как раз самое любопытное.
Наталья Александровна предложила спеть одна, раз остальные путаются, но Пелагея Александровна уговорила ее петь со всеми. Условились, что запевать будет Акулина Никитична.
Березин попросил женщин придвинуться к раструбу.
— Всю песню сразу не берите. Здесь около двух минут помещается, для длинной этого мало. Начните с двух куплетов, а слова остальных Николай Андреевич запишет.
По знаку помощника Акулина Никитична повела первую строку, потом вступила Серафима, за ней остальные. Я прежде не замечал, какой у бабушки крепкий голос. Она еще тянула конец строки, а Наталья Александровна уже подхватывала следующую, пока Серафима не тронула ее за локоть.
Женщины допели, и Березин подготовил аппарат к прослушиванию.
Из раструба зазвучал тонкий, потрескивающий голос Акулины Никитичны. Серафима подалась вперед, приложив ладонь к уху. Ее пение слышалось слабее, зато слова «погоди ты» разобрали все и засмеялись.
— А чего? Бежит вперед, не догонишь, — проворчала она, глядя на Наталью Александровну.
— Я как надо пела. Ты от трубы отвернулась, вот тебя и не слыхать.
После походной взялись за протяжную. Тут уже и Пелагея Александровна придвинулась к женщинам. Я поглядывал на Сашу: она сидела рядом и беззвучно шевелила губами, подпевая знакомую песню.
Когда Прасковья Андреевна предложила свадебную, Наталья Александровна сразу нашла глазами Ильку.
— Ты поближе садись, жених. Скоро самому слушать придется.
— Я и отсюда слышу, — ответил он.
— Слышит он! — усмехнулась Серафима. — Ты запоминай. А то пятнадцатого опять спросишь: «А когда?»
Илька рассмеялся вместе со всеми, но ближе все-таки подсел. Пока Березин менял валик, женщины уже начали сговариваться о песне для невесты. Саша подсказала забытые слова, и Серафима, не дожидаясь знака, запела. Бабушка Акулина подхватила, а следом и остальные.
Помощник придержал валик и посмотрел на Серебрякова. Тот только махнул ему рукой: пусть поют. Я тоже присоединился, где помнил слова. Семен у окна сперва подпевал вполголоса, потом разошелся, и Наталья Александровна одобрительно кивнула ему. Женщины уже играли песню целиком, не считая куплетов.
Под конец Серафима затянула про казачку, которая никак не дождется мужа с похода. Саша положила руку на мою ладонь. А бабушка подхватила за Серафимой:
Полно вам, снежочки, на земле лежать,
Полно вам, казаченьки, горе горевать.
Оставил казак курень, оставил он жену,
Ушёл он далече, на чужую сторону.
А жена-казачка во слезах сидит,
На речную воду сквозь туман глядит…
Глава 14
К присяге готовы
Когда я утром подъехал к правлению, Бортеньев приводил себя в порядок. Мать поправляла ему ворот, а Илюха стоял, задрав подбородок, и косился на собравшихся. Прохор держал обоих коней и старался не улыбаться.
Я привязал Беркута и подошел поздороваться. Следом из правления вышел Степан Анисимович и оглядел парней.
— Ну, показывайтесь. Мельников, где шашка?
— У бати, Степан Анисимович. В Козловской ждет, привезти обещал.
Крестный перевел взгляд на Бортеньева.
— А скатка у тебя где?
Илюха посмотрел на седло и тут же хлопнул себя по лбу.
— Дома осталась. С вечера собрал, на лавку положил…
— Давай пулей до дому, мы тебя ждем.
К повозке подошел Денис Иванович Огородник. Я подал ему руку, помогая подняться. Он уселся, положил чекмарь рядом и подозвал обеих матерей:
— Садитесь, еще натопчетесь сегодня.
Когда Илюха вернулся и приторочил скатку, крестный велел трогаться. Повозкой правил Сашка Моренченко.
За станицей я поравнялся с Прохором.
— А отец твой откуда в Козловскую едет?
— Из Буссе. Его туда к команде пополнения прикомандировали. Молодых готовит, потом к месту службы отправляет. Вахмистру там дела хватает, домой не всякий раз вырваться может. А к моему приему обещал быть.
Перед Козловским правлением было многолюдно: повозки оттеснили к краю площади, у коновязей стояли лошади, а приехавшие держались каждый возле своих. Буссевцы, судя по разговору Кравцова с одним из них, приехали еще вчера.
Пока добрались до коновязей, дважды пришлось остановиться: то лошадь поперек дороги поставят, то родня с узлами протиснется между всадниками. Я подобрал повод, чтобы Беркут не тянулся к чужим коням. С краю площади еще можно было проехать, а ближе к крыльцу люди стояли так тесно, что проходили боком, придерживая шашки.
Двое буссевских парней щеголяли новыми чекменями из тонкого сукна. Бортеньев поглядел на них и расправил складку на своем рукаве. Возле марковских возился с подпругой пожилой казак, пока сын держал коня; у соседней телеги мать пришивала парню пуговицу, а его старший брат начищал шашку.
У буссевцев и кони оказались под стать справе, сытые, выхоженные. Один из парней заметил, как Илюха разглядывает его коня, и придержал повод, давая посмотреть.
— На стрельбах рядом встанем? — спросил он у Прохора.
— Коль рядом поставят, — ответил тот. — Только после стрельбы на ветер не пеняй.
Буссевец усмехнулся. Илюха повернулся к Прохору и тоже улыбнулся, а я уже прикидывал, как наши покажут себя перед этими щеголями. Наших на приеме всего двое, зато каких двое.
— Княжевской приготовиться! — донеслось от правления.
Козловские собрались ближе к крыльцу, чуть поодаль ждали верхне-михайловские. Мы остановились у свободного конца коновязи. Я помог Денису Ивановичу сойти с повозки и проводил его к лавке у правления.
Прохор вдруг поднял руку.
— Батя!
Федор Тимофеевич Мельников шел к нам с завернутой в полотно шашкой под мышкой. Он поздоровался за руку со Степаном Анисимовичем, потом обнял сына.
— Ну, здорово бывал, Прохор. Дождался?
— Слава богу, батя. Дождался.
Я поздоровался с Федором Тимофеевичем и забрал у Прохора повод. Отец развернул полотно и протянул сыну шашку в ножнах.
— Держи. Прибор на ножнах поправили, портупея новая. Служи с честью.
Прохор чуть вытянул клинок, оглядел и вернул на место, затем накинул портупею. Отец потянул поправил ремешок.
— Вот теперь добре.
— Благодарствую, батя.
Мельников-старший хлопнул его по плечу, а мать подошла обнять мужа. Я вернул товарищу коня. Прохор уже привычно придерживал ножны рукой, но улыбка с лица у него все не сходила.
Павел Максимович Бортеньев, старший урядник пограничной команды, успел приехать к самому сбору. Илюха обнял отца так, что у того папаха съехала на затылок.
— Полегче, казак! — Отец поправил ее и засмеялся.