— Приезжайте, батюшка. Дед гостю рад будет.

— Благодарствую, Илларион.

Семен дождался своей кружки, но отставил ее в сторону. Расстегнул ворот, вытянул цепочку.

— Вась, глянь.

На ладони лежал потемневший крест с неровным краем. Василий наклонился, взял его двумя пальцами и повернул к свету.

— Мой.

— Матушкина насечка?

— Ее.

Батюшка выпустил крест, а Семен продолжал держать его на раскрытой ладони.

— Возле входа нашли. Я ведь тебя в доме слышал. Как ты вышел?

— В окно. Матушка меня из конюшни привела. Торопила, а я у двери шнурком зацепился. Она дернула меня за рубаху, крест и сорвался. Поднять не дала.

Семен кивнул.

— Я уже под полом был.

— Не знал я. Под лавку забился, когда они вошли. Матушка у порога осталась. Ее ударили, она упала. Потом дверь захлопнули. Уже дым шел, а она все пыталась подняться.

Василий провел ладонью по бороде.

— Я к ней полез. Она кричала: «В окно лезь!» Вытолкнул створку, вывалился во двор. Там и схватили. До коновязи донесли, поперек седла бросили.

Я подвинул к Семену кружку. Он даже не взглянул.

— А я по крышке бил. Думал, ты там рядом.

— Стук помню. Не разобрал откуда.

Семен спрятал крест под рубаху и застегнул ворот.

— Куда тебя увезли?

— Сперва в горы. Потом перепродали и за море увезли, к османам. Семь лет там пробыл.

— Батя тебя искал. Через купцов, через кого только не пробовал.

— До меня ни одной вести не дошло. Пока малый был, за скотиной ходил, со двора не выпускали. Потом другой хозяин купил. Тот у моря жил, посылал к пристани суда разгружать. Там я с одним матросом и заговорил. Когда тот ответил по-русски, я за рукав ухватил и отпускать боялся. Речь нашу понимал, только сам слова с трудом подбирал. Капитан к консулу меня передал. Через Одессу вернули. Четырнадцать мне уже было.

Семен придвинулся ближе.

— Почему же домой не пришел?

— В Одессе меня отец Кирилл приютил. Сам бы я без денег далеко не ушел. Он написал на Кубань, родных стал разыскивать. С хутора вы уже съехали, пришлось через правление узнавать. Ответ пришел: отец умер, а сын его, Семен Трофимович, погиб при пожаре.

Рыжий поднял голову.

— Я, что ли?

— Твое имя стояло. Помню, как сам по буквам перечитал. Я ведь не знал, что матушка тебя под пол спрятала. Думал, в горнице остался.

— Так это тебя погибшим записали, Вась. Меня казаки из голбца вытащили. Батя потом новый курень ставил, мы там и жили.

Василий смотрел на брата.

— Выходит, когда ответ готовили, имена наши перепутали.

— А ты поверил.

— Поверил. Ответ пришел из тех мест, где нас знали. Про отца день смерти указали, про тебя написали, что вместе с матушкой сгорел. Я и решил, что один остался.

Семен поднес руку ко лбу, прикрыв глаза.

— Меня после батиной смерти его товарищ к себе взял. Потом служба, Африка, сюда перебрался. А ты все это время жив был, выходит…

— Выходит, Семка, — ответил Василий. — Поминал вас обоих за упокой. Столько лет.

Я опустил взгляд. Семен нащупал под рубахой крест, сжал его сквозь ткань.

— Батя тебя до последнего ждал.

Пелагея Александровна подошла с чайником, но не стала ничего спрашивать. Долила чаю Василию, потом Семену. Рыжий обхватил кружку обеими ладонями.

— А в монастырь как попал?

— Через того же священника. Он с новоафонскими монахами знаком был. Меня передал им, когда выяснилось, что домой возвращаться не к кому. К пятнадцати годам уже при обители жил. Работал, учился. Сперва даже за чтением поспевать не мог.

— Небось за нас двоих потом начитался.

Отец Василий улыбнулся.

— В семнадцать в семинарию поступил. Настоятель помог подготовиться. Шесть лет учился, потом на Новый Афон вернулся. Мальчиков грамоте и Закону Божию учил.

— А постриг, когда приняли, отец Василий? — спросила Акулина Никитична.

— В прошлом году, как двадцать пять исполнилось. К тому времени курс богословских наук окончил, учительское послушание нес. Разрешение получил. А в священники только этой зимой рукоположили, после диаконского служения.

— Значит, сперва учились, потом уж решили? — уточнил крестный.

— Решил раньше, Степан Анисимович. Только одного решения мало. Надо было проверить, смогу ли так жить. Настоятель мне прямо говорил: «С горя проситься в монахи легко, а обеты на всю жизнь даются».

Семен посмотрел на него.

— А теперь, когда меня нашел?

— Теперь брат у меня есть, Семка. От обетов мне ради этого отказываться незачем. Знать, Господь так устроил, чтобы ты своей дорогой пошел, а я — своей. А встретиться все же сподобил.

Рыжий кивнул и наконец отхлебнул чаю.

— Тебе помощь какая нужна, Вась… отец Василий?

— Ты меня уж Васькой зови.

Семен улыбнулся.

— Книги-то разобраны? Или все в ящиках?

— Часть еще в ящиках.

— Помогу. И поговорим заодно.

— Приходи завтра после службы.

— Добре, Вася. Как по службе управлюсь, сразу к тебе. А письмо мое ты получил? Через Филарета в мае посылал.

— Нет. Я тогда уже в дороге был. Отец Филарет здесь сказал, что отправил в монастырь. От него о тебе и узнал.

— А тебя сюда назначали, не ведали, что я тут?

— Не ведали. В обители я говорил, что родных у меня не осталось.

Дядя взял свою чарку. На дне еще темнело вино.

— За вашу встречу, братья. Дай Бог теперь наговориться за все пропущенные годы.

Семен поднял чарку, посмотрел на Василия и протянул ему свободную руку. Батюшка сжал ее.

— Спаси, Господи.

Мы пригубили остатки вина в чарках. Крестный заткнул бутыль и передал жене. Пелагея Александровна убрала ее в сени, а вернувшись, собрала посуду.

Татьянка уже дремала возле бабушки. Олег тихонько тронул сестру за плечо, когда мы поднялись из-за стола. Вместе с отцом Василием поблагодарили Бога за трапезу.

Семен пошел проводить брата. Илька попрощался со всеми и вышел следом. Я задержался возле дяди на крыльце, пока Саша помогала Пелагее Александровне убрать со стола.

— Аркадий Игнатьевич, дальше, как служба будет идти?

— Вы пока по месту остаетесь, мы с Василием Петровичем дальше сами. Материалы сопоставим, барону доложим. Думаю, что в ближайшее время это дело в Хабаровке дожмем.

За дверью Саша пожелала Акулине Никитичне доброй ночи.

Дядя положил руку мне на плечо.

— Ступай, Андрей. Нам всем отдохнуть нужно.

Я дождался жены, подал ей руку на ступеньках, и мы пошли к себе.

Дома Саша сняла платок и присела за стол. Я устроился рядом, обнял ее. Она положила голову мне на плечо. Некоторое время мы сидели молча, потом Саша повернулась и поцеловала меня.

— Спать хочется. А с тобой еще столько всего обсудить надо.

— Завтра договорим.

— Нет, давай хоть на завтра договоримся. У Фомича все-таки узнай, во сколько наша конюшня обойдется. А то знаю тебя. Посмотришь, руками разведешь: «Чего тут делать? Четыре стены». Потом опять в Хабаровку или Владивосток уедешь, а у нас лошади опять у крестного зимовать останутся.

Я усмехнулся.

— Конечно, любимая, разберемся с конюшней, обещаю. И на выселок послезавтра съездим вместе.

— И по деньгам посчитаться надо. За аренду я получила, но часть на починку дома отложила. За шитье тоже не все свободное, ткани покупать надо. Твои запасы тоже уже прохудились, кой чего перешить хочу.

Я помог ей подняться. На столике возле машинки лежали свернутые отрезы, которых прежде не видел.

— Моисей Абрамович заказы присылает?

— Пробную кофту давно ему передала. Теперь еще заказы дает, мерки присылает. Да и наши чаще приходить стали.

Она переложила верхний сверток.

— Вот это закончить надо. За него деньги будут после сдачи. А на этот ситец уже потратилась.

— Много сидишь за машинкой?

— За машинкой недолго. Кроить, подгонять, петли обметывать — дольше. Нюрка помогает большие полотнища раскладывать. А Олег воду с дровами приносит.