Пожилой погонщик приблизился к Степану Анисимовичу.
— Меня тоже выслушайте, атаман. Грачев я, Федот Савельевич. У этого прежде нанимался. — Он показал вслед человеку в картузе. — Весной с Дмитрием Балахновым да Гаврилой Осокиным коней от него водили. Два раза. Мне деньги Балахнов выдавал, а сколько получали за самих лошадей, того я не знаю.
— В лицо обоих признаешь?
— Чего ж не признать? Столько дорог вместе прошли.
— Парамон, запиши, — сказал крестный. — И этого отдельно пока оставьте. Я с ним поговорю.
Больше нас не задерживали. На площади я встретился с Прохором Мельниковым и Ильей Бортеньевым.
— Андрюха! Нам сказали: вы приехали. Мы сюда, а ты опять в тайгу убрался.
— Да я еще даже дома не был.
— Надо было сперва домой, — прогудел Илюха, протягивая руку. — А к атаману уже после. Мы тебя давно этому учим.
— Ну так ты завтра сам попробуй не явиться.
Бортеньев рассмеялся.
— Э, не, братец, завтра я раньше всех буду. Хватит, отходил в приготовительных.
Прохор улыбнулся и стряхнул с моего рукава прилипшую траву.
— С нами поедешь? — спросил Прохор.
— Да. Крестный сказал, что выступаем утром.
— Тогда у правления встретимся, — сказал Бортеньев.
Амур выскочил к воротам, едва я подъехал, и забегал вокруг Беркута. Пес все норовил сунуть морду мне под сапог.
— Да погоди ты, слезть дай!
Саша появилась на крыльце. Я спешился, привязал Беркута к ограде. Обнял жену, прижал к себе.
— Ну здравствуй, пропащий.
— Здравствуй, Сашенька.
Амур протиснулся между нами, ткнулся мокрым носом мне в руку. Пришлось почесать и его, иначе от этого ревнивца не отвязаться.
— Мне еще утром сказали, что пароход пришел, — проговорила жена. — Я уж выглядывала, выглядывала. Потом услышала, куда вас опять понесло.
— Теперь до вечера весь твой. Только Беркута обихожу.
— И умоешься. А то лесом шибко пахнет.
Когда я вошел в горницу, на столе уже стояла еда. Ранец с покупками я положил на лавку, а коробку с ламповым стеклом отдал Саше отдельно. Она тут же примерила обновку к лампе.
— Иглы удалось найти?
— Тут они. — Я вынул из ранца сверток. — Тонкие отдельно, которые покрепче, тоже прикупил.
Жена поднесла иглу к свету, а я выложил остальные покупки. Ткань Саша развернула у себя на коленях.
— Хорошая. А я за эти дни почти все запасы извела. Нюрка свое забрала, еще две рубахи ждут. Серафима бранится, что много сижу за машинкой, велит к ней чаще прогуливаться.
Я улыбнулся и достал деньги.
— Вот, удалось кое-что заработать.
Саша пересчитала бумажки, посмотрела на меня удивленными глазами и присела рядом.
— Андрей, а ты опять что-то продал?
— Что-то продал, что-то подзаработал. Деньги честные, так что не переживай.
— Хорошо, — улыбнулась Саша. — Ты хоть поешь сначала. А потом расскажешь, где можно столько заработать.
Про деньги я ограничился тем, что была парочка служебных заданий в Хабаровке. А потом рассказал про встречу с Антоном Павловичем Чеховым.
Саша улыбнулась.
— А ты его самого о чем спрашивал?
— О книжках. Только половину того, что хотел, вспомнил уже после его отъезда.
— Вот как со мной бывает: человек уйдет, а я потом думаю, чего же не спросила. Ты ешь, не остужай. Вечером вместе в гостевой дом пойдем, меня Пелагея Александровна позвала. Там приезжие песни для ученого общества собирают, про переселение расспрашивают. Я обещала прийти. Ты ведь пойдешь?
— Пойду. Мне завтра с утра в Козловскую, так хоть сегодня побудем вместе.
Саша вздохнула, но расспросила о поездке уже за чаем.
После еды я вышел посмотреть калитку: жена пожаловалась, что та стала задевать землю. Пока прикидывал, где приподнять просевшую петлю, у ограды показался Олег.
— Андрей! Дома наконец?
Мы обнялись, братец был в чистой рубахе, волосы пригладил так, что даже обычный вихор почти не торчал.
— Подсоби-ка мне. Придержишь створку, я петлю поправлю.
Олег посмотрел вдоль улицы.
— Андрюх, давай попозже? Я загляну, все сделаем. Только сейчас мне идти надо, я обещал.
За его плечом я заметил Нину Веденееву. Она стояла поодаль с корзинкой и, увидев меня, поздоровалась. Олег тут же шагнул к ней.
— Ну ступай, — сказал я. — Сам управлюсь.
Он забрал у Нины корзинку, и они пошли рядом. Я обернулся к вышедшей на крыльцо Саше.
— А что это Олег теперь Веденеевым помогает?
— Ну как сказать… Нина сегодня с матерью приехала. Тоже вечером будут. А твой братец теперь такую помощь оказывает, что без него, почитай, Нина даже до ближайшей лавки сама не сможет дойти.
Жена улыбалась. Я еще раз глянул вслед парочке. Олег наклонился к Нине, что-то рассказывал, а она смеялась и придерживала рукой платок.
— Вот ведь, а мне ничего не сказал.
— Так ты его подначивать бы стал.
Тут она была права. Я подложил под калитку полено и взялся за петлю.
К гостевому дому мы подошли уже вечером. У крыльца Илька разговаривал с Киле и, завидев меня, сразу позвал:
— Андрей, Анда жив!
Я шагнул к ним.
— Нашли полосатого?
— Видел его, — ответил Киле. — По следу к добытой косуле вышел, там и застал. Сам охотится.
— Не хромает? — спросил Илька.
— Нет. На меня порычал и опять за еду принялся.
Побратим улыбнулся, и у меня отлегло. Все-таки оправился, мохнатый. Я хлопнул Киле по плечу.
— Благодарствую, Киле, за добрую весть. Выберу время, сам навещу Анду.
Саша потянула меня за рукав: из дома уже звала Пелагея Александровна.
В большой комнате сдвинули столы, поставили лавки. Акулина Никитична сидела рядом с Серафимой, а напротив устроились Прасковья Андреевна Меренская и Наталья Александровна, мать Глеба Маркеловича. Пелагея подвела меня к приезжим.
Руководитель представился Николаем Андреевичем Серебряковым, учителем из Владивостока. Его помощник, Алексей Павлович Березин, пожал мне руку и вернулся к стоявшему на столе фонографу. Рядом лежали тетради, коробки с валиками, а из ящика возле ножки стола к аппарату тянулись провода.
— Мы собираем материалы для Общества изучения Амурского края, — объяснил Николай Андреевич. — Песни, рассказы о переселении, местные слова и обычаи. Хотим потом предложить статью в «Записки» Общества, а записи и прочие сборы передать в его музей.
— Экспедиция у нас небольшая, всего двое, — продолжил он. — Я записываю рассказы и напевы, Алексей Павлович ведает аппаратом. Он механик, без него я бы с этой машиной не справился. Видали уже такую?
Как раз подошел Рыжий. Увидев раструб, он остановился, затем обернулся к двери.
— Вы только без меня не начинайте! Я мигом.
— Как видите, не просто видали, но уже и собственный валик имеем. Сейчас Сема принесет.
Пока ждали Семена, Николай Андреевич расспрашивал женщин, кто какие песни помнит. Серафима сомневалась, что голос у нее нынче годится для такой затеи.
— Дома еще играю, а тут перед вами чего срамиться? Молодых бы позвали.
— Молодые от вас научатся, — ответил Серебряков. — Мне как раз ваши песни и нужны. Такие, какими вы их помните.
Семен вернулся с футляром, завернутым в платок. Березин вытер руки, осторожно вынул валик, осмотрел и примерил к аппарату.
— Подходит. Где записывали?
— В Хабаровке, — ответил Рыжий и повернулся к собравшимся. — Сейчас сперва я говорить буду. Потом Аркадий Игнатьевич, Андреев дядька, и Илька. А Громов тоже отметился. Слушайте внимательно.
На меня он поглядывал с такой довольной рожей, что я уже приготовился к Сашиному смеху.
Березин пустил механизм. Мы придвинулись к столу, а Пелагея Александровна попросила тех, кто стоял у двери, помолчать. Сквозь шуршание пробился Семенов голос:
— Нам тут обещали новые револьверы. По две штуки на брата, и свидетели тому имеются.
Слова слегка дребезжали, но Рыжего узнать было нетрудно. Он стоял рядом, приосанившись, и молчал, а из раструба донесся мой смешок.