В Тулу мы поехали рано утром в субботу, а вернулись — уже воскресенье настало. И мне там делать в этот раз было совершенно нечего, меня Макар Савельевич просто представил двум своим старым товарищам (он дет пятнадцать там на оружейном работал до того, как свои мастерскую в Москве организовал) и сообщил им, что за готовым заказом именно я и приеду. И вот стоило ради такого пустяка так далеко ехать? Но в эпоху отсутствия мессенджеров и видеосвязи иного способа «лично познакомиться» и не была, а заказ, как я понял, был непростым и довольно дорогим, его неизвестно кому отдавать было боязно — а у самого Макара Савельевича лишнего времени на разъезды точно не было. Настолько не было, что в воскресенье вопреки своему правилу старик работу продолжил, правда, посетителей уже не пуская, за закрытыми дверьми что-то непростое делал. И у меня зародилось подозрение в том, что я знаю, чем он занимался: он мне поручил выточить на станке заготовку для осень знакомой мне приспособы. То есть стопроцентной уверенности у меня все же не было, но по всем признакам Савельевич собирался сделать оснастку для изготовления оживальных пуль, причем под маузеровский пистолетный патрон…

И во вторник мои подозрения окрепли: в мастерскую привезли хитрый винтовой пресс. А заодно я выучил несколько очень интересных (хотя и совершенно цензурных) выражений, которыми обменивались грузчики, этот пресс с домовой телеги сгружавшие и его затаскивавшие в мастерскую. Там на входе ступенька была интересная: сначала вверх на три вершка, а затем сразу вниз — и архитектор, который такой вход спроектировал, вероятно, от икоты мог даже помереть ненароком. Но мужики с железякой справились и поставили его, куда было нужно — и его Макар Савельевич сразу же и опробовал: у него были заранее заготовлены формочки для охотничьих пуль. Только не для тог, чтобы пули лить, а для того, чтобы их из куска свинца именно выпрессовывать: всякий, кто в детстве свинец плавил, знал, что при охлаждении свинцовая отливка очень заметно «садится», а вот прессованная пуля получалась без усадки. А еще я своими глазами увидел еще одно интересное свойство этого популярного металла: в другую форму Савельевич просто вставил свинцовый стерженек толщиной коло дюйма, а когда он начал прессом сверху на форму давить, то снизу из нее полезла свинцовая «проволочина» шестимиллиметровая, как будто в форму не свинец засунули, а кусок пластилина. Но вот зачем мастеру такая «проволочина» потребовалась, я не понял совершенно, ведь изготовление патронов для монтекристо мастерская точно не промышляла — а форма-то точно недешевая была!

Но это я не понял, а вот Пантелей, который в мастерской на пару лет больше моего проработал, лишь спросил:

— И сколько на этот раз?

— Ну, ежели по дюжине закладывать… думаю, на полсотни дюжин делай…

Таинственный получился разговор, но затем я увидел, как Пантелей просто стал эту проволочину большими ножницами специальным резать, а получившиеся кусочки в другой форме, в тиски зажатой (формочке, маленькой все же) стал превращать в картечины. А то, что я раньше не видал никогда, откуда заготовки для картечи у нас берутся, было понятно: раньше у нас и пресса такого не было. Но пресс — штука очень недешевая, а машина-то вообще была германская, и я уже не понял, на какие шиши ее мастер закупил, ведь даже за токарный станочек, который у нас стоял, он еще довольно приличную сумму должен был…

Но все эти размышления были именно что «пустыми»: я еще раз съездил в Тулу, привез оттуда какое-то тщательно упакованное железо, причем и не особо тяжелое, точно оно вместе с ящиком и на десять кило не потянуло. Еще я Степана обучил нескольким «традиционным» уже для мастерской «операциям» типа раскапсюлирования гильз — и время моей работы… время моего ученичества в мастерской Макара Савельевича закончилось. В последний день я (благо, денег от мастера я получил даже больше, чем изначально рассчитывал) приготовил (вместе с Дарбюшной) на обед всем настоящую карбонару, причем удалось ее сделать с раками и — отдельно — с беконом. Попрощался со всеми, получил от Савельевича приглашения «заходить, ежели что сделать потребуется» — и приготовился к обучению в реальном училище. И во вторник первого августа переступил порог училища, где мне предстояло… хотя бы постараться не быть выгнанным «за неуспеваемость» через полгода.

Занятия начались в восемь, и никаких торжеств в училище по этому поводу никто устраивать не стал. И единственным «отклонением» от обычного учебного дня стало то, что меня в класс директор привел и сообщил, что «к нам поступил новый ученик Федор Тепляков, прошу любить и жаловать». Ну, еще домашнее задание не спросили, у меня не спросили, а вот у остальных учеников в классе учитель математики (седоватый, но все еще довольно молодой мужчина, Виктор Сергеевич) собрал тетради с выполненными за лето работами, а затем, начав со слов «на предыдущем уроке мы рассмотрели…» начал что-то из тригонометрии объяснять.

И я обратил внимание на то, что все мальчишки в классе сидели очень спокойно и внимательно учителя слушали, записывали, когда он говорил, что что-то надо записать, потом самостоятельно по новой теме какую-то задачку решали. А тема-то мне давно уже знакомая — вот только оказалось, что школьную программу я все же подзабыл и задачку решил далеко не в первых рядах. Так что учиться все же придется, тут на «старых знаниях» точно не выехать… к тому же мне показалось, что и знания тут подавались… иначе. Даже не показалось: учитель не просто что-то рассказывал, а очень подробно объяснял, зачем эти синусы нужны и как с ними бороться в обычной жизни — в общем, мне было на самом деле интересно.

Но интересно было на первом уроке, то есть на математике, и интересно было в первую очередь потому, что я уже на собственной шкуре знакомился с нынешней «научной мыслью». С тем, что здесь эту «мысль» изначально распространяли в расчете на ее практическое применение. А вот на следующем уроке мне стало несколько неуютно, так как следующим был немецкий язык. В училище сразу два языка детишкам преподавали, как раз немецкий и французский, с которыми у меня действительно было крайне неважно. Хотя я уже минут через десять понял, что и у почти всех остальных одноклассников с языками было… то есть ученики довольно многие слова уже знали, но, как любила говорить моя «испанка» в университете, мало слова знать, нужно еще понимать, что они означают — а вот тут у товарищей такого понимания точно не было. Однако такому пониманию при нынешней системе обучения и взяться было неоткуда: я посмотрел выданный мне учебник и обнаружил, что тут дети должны были именно слова выучивать наизусть, со всеми их склонениями и спряжениями, а вот речь как таковую тут вообще не учили.

Не должны были учить, согласно тому, что в учебнике было написано, и всем ученикам еще повезло, что Зинаида Павловна — а именно она тут и немецкий преподавала, и французский — эту программу очень даже имела в виду. То есть канона все же придерживалась, и урок начался с того, что несколько вызванных ею к доске парней героически «переводили» на немецкий отдельные слова, произносимые ей по-русски, но после этого она все же стала рассказывать, как эти слова можно в своей речи использовать. Сначала сама составляла короткие предложения с этими словами, а потом требовала и от учеников то же проделывать. И когда те делали самые даже тупые ошибки, она не смеялась (а я-то едва от смеха удерживался), а спокойно их поправляла, произнося то же самое на правильном немецком и, что мне в ее способе обучения понравилось, объясняла, что ученик сделал не так и почему. А ошибки были, в общем-то, объяснимыми: почему-то все старались русские предложения «побуквенно перевести» и в результате выходила, естественно, ахинея.

Я, конечно, еще месяц назад немецкий знал на уровне «Хенде хох» и «Гитлер капут», еще выражение «Дранг нах Остен» знал, и даже часто его употреблял… очень частично. Но когда Василий Михайлович сунул мне в руки ученический билет, я у него выпросил его гимназические учебники по немецкому и французскому и словарики в конце этих учебников большей частью изучил. Конечно, за две недели много выучить не вышло, но я уже хотя бы представлял структуру языка и по паре сотен слов выучил. Да, для разговоров этого было недостаточно, но меня хотя бы импортная речь пугать перестала.