В Богородске на заводе как раз заработала первая сталеплавильная печь, и тамошние металлурги начали потихоньку варить какие-то высоколегированные стали. Процесс пока что лишь осваивался, и результаты у тамошних сталеваров получались довольно разнообразными, так что я легко смог получить кусочек какой-то весьма неплохой стали — но неплохой она была совсем не для изготовления стрелковки, а мне очень даже подошла. И в кузнечном цеху, который уже полностью был укомплектован и станками (то есть паровыми молотами), и работниками, я изготовил ножи, с которыми мне уже не стыдно было на кухне продукты готовить. Не сам я сделал, а рабочие «под моим присмотром», но хрен бы мне это проделать удалось, если бы я сначала не рассказал Василию Михайловичу, зачем такие ножи вообще нужны. Он, честно говоря, долго смеялся после моего рассказа, но затем распорядился, чтобы я такие же сделал и ему, и его брату, и еще кому-то — а когда я ему свежеизготовленным ножом на его глазах «правильно» нарезал грудинку, то не только полный комплект ножей получил, но и четвертной билет. На самом-то деле я себе два комплекта взял (один для себя, и один для Дарьюшки), но он возражать не стал: сказал, что «себе он еще сколько угодно таких наделает».

И, судя по всему, он мгновенно сообразил, что это ему еще немало денежек принесет: обычный стальной нож в скобяных лавках продавался по цене заметно меньше рубля (а самый простенький вообще по четвертаку шел), а он комплект из четырех ножей чуть позже стал продавать в солидные магазины по червонцу. Но этим он только к Рождеству занялся, как я понял, у него все же совершенно другие планы на завод были. Причем уже не на один завод: подписав несколько очень выгодных контрактов на поставку дверных замков с иностранцами, Василий Михайлович выкупил территорию уничтоженной мебельной фабрики Шмидта и там начал еще один завод для себя строить. Мне об это рассказал Борис Сергеевич Стечкин, с которым у меня несколько странные отношения наладились, причем еще в августе. Он тогда ко мне приехал (именно ко мне), задал несколько простых вопросов, я ответил…

Вопрос у него был для меня довольно странным, да и ответ мой ему таким же показался:

— А тут и думать нечего, просто на таких скоростях нужно воздух считать таким же плотным, как и вода. До этого, мне кажется, любой бы додумался… кто взял бы себе за труд все же именно подумать. Вы знаете анекдот про прапорщика, обезьяну и банан?

Отсмеявшись, Борис Сергеевич тогда просто уехал по своим делам, но позже несколько раз снова ко мне приезжал и новые вопросы задавал. Правда, я чаще вообще не понимал то, о чем он спрашивает, но мне показалось, что он и вопросы свои задает не для получения ответов, а чтобы просто сидя рядом со мной самостоятельно проблему обдумать. Точнее, не ради того, чтобы в гордом одиночестве их не обдумывать, а чтобы я у него правильным образом просил постараться сами вопросы более конкретно формулировать. Потому что именно это я проделывал вообще «не приходя в сознание», нас ведь в свое время очень тщательно обучали «задавать уточняющие вопросы» — а, как кто-то когда-то говорил, правильно сформулированный вопрос заключает в себе и ответ на него. В крайнем случае требующий небольших «уточняющих ответ вычислений» — а считать будущие инженеры из ИМТУ точно умели очень даже неплохо.

А в самом конце октября у меня просто закончилась фантазия, то есть ничего больше для ребят со двора я придумать уже не смог, но чтобы «сохранить реноме», я принялся им книжку читать, которую удалось купить в какой-то букинистической лавке. Книжка была народу уже хорошо известной, но очень не всему, как выяснилось, народу, и называлась она «Таинственный остров». И я ее не пересказывать стал, а именно читать — и это занятие довольно сильно повлияло на все мои дальнейшие занятия. И вовсе не потому, что такое занятие было каким-то необычным, «чтение вслух» и на рынках довольно неплохо уже процветало. А потому что читать я стал детям не детективы про Ната Пинкертона, а фантастику Жюля Верна, и делал это именно на Спиридоновке. А у людей-то, когда они из детского возраста вырастают, уши-то не отваливаются…

Козиха была с одной стороны местом немного странным, а в другой — половина Москвы выглядела так же: рядом стояли и красивые каменные «доходные дома», а буквально через проулок или вообще во дворе — тоже «доходные», но уже для людей, для которых и копейка была большими деньгами. И тут вдоль «красной линии» переулков стояли дома двух- и трехэтажные, из которых несколько были каменными (а стоящие рядом со Спиридоновкой — и «со всеми удобствами»), но большей частью там дома были деревянными, двухэтажными, в которых из удобств' только вода в водопроводе имелась (причем такое «счастье» далеко не во всех домах было. И народ там жил… соответствующий. Именно «люмпены» большей частью, и немного жителей там были вроде семьи Дарьюшки: вдовы с детьми, перебивающиеся случайными заработками. И лети у этих жителей тоже были большей частью «потомственными люмпенами»: у них даже шансов хоть какую-то профессию получить не было, так что и будущее их проглядывалось практически однозначно.

Вот только это будущее они, естественно, не сами себе выбирали, им родители просто иных шансов не давали. Потому что им, этим родителям, на детей своих было просто насрать. Не наплевать, а именно что насрать: за детьми они вообще не приглядывали сразу после того, как те начинали самостоятельно во двор выходить. В лучшем случае за ними приглядывали другие дети, иногда — братья и сестры, а чаще вообще какие-то соседи. Но такой-то «пригляд» чаще всего и приличным словом было назвать невозможно, и, как я узнал из разговоров с моими «новыми слушателями», малышня на Козихе имела шансы просто дожить лет так до пяти примерно пятидесятипроцентные…

Но даже такие шансы дети получали просто потому, что рядом жили люди и «из чистой части» (как местные именовали жителей «нормальных» доходных домов): в доходном доме Клингсланда снимал квартиру старик-врач, у которого прислуга состояла из тоже древних медсестер, и эти три старушки с удовольствием (и совершенно бесплатно) врачевали детишкам разные мелкие раны, а иногда и заболевшим малышам на дому помощь оказывали. Ну а если что-то серьезное происходило, то иногда (не всегда, сам врач был действительно очень старым и даже ходил с некоторым трудом) детям и «настоящая врачебная помощь» оказывалась. Вот только часто от помощи такой пользы было немного: врач-то лекарства за свой счет на всю Козиху точно приобретать желания не испытывал, а местное население… да оно лучше даже небольшую денежку, но пропьет, чем на лекарства ребенку потратит…

И почти все дети на Козихе лет так до десяти были, по факту, предоставлены самим себе, ну а позже их родители уже заставляли как-то денежку зарабатывать, но и тут чаще не на какую-то их работу пристраивали, а просто… кормить переставали. Не полностью, то есть голодом их все же не особо морили, но если ребенок хотел хотя бы досыта есть, то ему нужно было уже о заработке самостоятельно беспокоиться — и все они в основном поиском мелкого заработка и занимались. И, хотя идиотами от рождения они явно не были, они просто не знали, что в мире хотя бы книжки интересные существуют! И тут я начал детям книжки читать…

Ну а «чистая публика» тут проживала тоже не особо богатая, все же и местность не располагала, и «окружение» — поэтому в большинстве доходных домов и квартиры были рассчитаны «на неглубокий карман». В доме, в котором мы с отцом жили, все квартиры были почти такими же, как наша, двухкомнатными и недорогими, поэтому и соседи у нас были… большинство зарабатывали даже меньше, чем мой отец, хотя народ там был большей частью образованный, в основном выпускники каких-то коммерческих училищ или по крайней мере гимназий. Но вот с образованной молодежью в наших краях было крайне негусто, чаще попадались разные отставные чиновники.

И вот именно такие чиновники жили и над мастерской Макара Савельевича, а в одной квартирке вообще проживала вдова какого-то коллежского советника, и, как я понял, делать этой довольно еще не старой даме было просто нечего. И она как-то меня остановила на улице: