— Андрей Сергеевич, а в кармане своем вы чье изделие носите?

— Да знаю я, однако по должности предупредить обязан. И — спасибо, Василий Михайлович, надеюсь, скоро мы снова по делу встретимся…

А когда мы вышли из жандармерии и сели в машину, господин Салтытков вынул из саквояжа, с которым в жандармерию ходил, небольшой, но очень мне знакомый предмет:

— Владей, но зря не обнажай. Да ты и сам знаешь. Да, называется отныне машинка это «ПТ», что означает «пистолет Теплякова»…

Я, все же желая «соответствовать» своему нынешнему «социальному положению», мучительно вспоминал все ранее прочитанное и увиденное в кино про нынешнюю молодежь, но с глубокой тоской все более убеждался, что вообще ничего «про гимназистов и реалистов» я вспомнить не смог. Но как раз к четвертому году моего перерождения наконец понял, чем была вызвана моя столь «избирательная забывчивость»: я не вспоминал об этом ничего просто потому, что про учащихся средних учебных заведений Российской Империи никто ничего и не писал (ну и кин про это тоже не снимали). Исключительно из-за того не писали, что никому это интересно не было. А никому не было интересно просто потому, что в этих заведениях «обеспечивали образовательные услуги», а вот никаких «коллективов» в классах просто не возникало, там каждый учащийся был сам по себе. И в классах не то чтобы дружбы между учениками не возникало, там даже товарищей у учеников почти не было, и причин тому было несколько.

Прежде всего, в классах среди учеников всегда была заметная «возрастная разница», старшие были, как правило, года на два, в то и на три старше младших одноклассников — а это накладывало свой весьма заметный отпечаток на взаимоотношения учеников в одном классе. Второй важной причиной было то, что почти все ученики принадлежали к разным сословиям — а сейчас сословные различия тоже играли заметную роль. И третьей серьезной причиной было то, что все ученики рассматривали своих одноклассников как «потенциальных конкурентов» в будущей жизни, и потому отношения даже среди «односословников» были хотя и не враждебными, но все же совершенно не приятельскими. И на все это накладывалось отношение преподавателей к ученикам: они рассматривали «детей» исключительно в качестве «объектов воспитания», и больше даже следили не за тем, как они знания усваивают, а за тем, чтобы ученики безобразия не нарушали и форму одежды соблюдали. А знания… я уже знал, что минимум четверть выпускников хотя бы Первого Московского реального свидетельства об окончании училища получали с несколькими «двойками», и это считалось делом совершенно нормальным.

Взять того же Ильича: с ним в гимназии только в двух параллельных классах училось пятьдесят пять человеко-рыл, но воспоминания о Вожде Революции удалось выудить только из двух, и воспоминания эти были… в общем, зависели от того, кто расспрашивал, и, похоже, к реальности отношение имели весьма косвенное. Что было понятно: практически все, те же гимназии окончившие, об одноклассниках забывали в день получения аттестатов, и забывали напрочь. Не из вредности природной, а потому, что одноклассников люди рассматривали на одном уровне с попутчиками в купе поезда при путешествии из Петербурга в Москву. Да, были какие-то люди, и вроде даже они что-то делали… ага, точно что-то ели и ночью вроде бы и спали, особо не храпя…

А вот конкретно у меня все же приятели в классе, да и в училище завелись, но завелись они по одной-единственной причине: через меня люди получали «доступ к необременительным заработкам», а вот «сословный статус» у меня был… странный. Я же не просто так на социопсихолога учился, и знал, как «в любом коллективе выглядеть своим», нас этому специально обучали — чтобы информацию из клиентов более достоверную выуживать. И «по бумагам» я как бы «из мещан» считался, точнее даже, «из мастеровых» — но меня «в школу устраивал сам господин Салтыков», «графиня Воронцова окружала особой заботой», а еще «иностранные языки он знает как родные», к тому же сам господин директор не просто позволяет, но и явно одобряет различные мои затеи, как то же анкетирование всех учащихся или послабления в отношении ношения форменной одежды — так что социальный статус моему сословному явно не соответствовал. И поэтому со мной «водиться» было никому не зазорно, а раз от меня многим была вполне ощутимая польза…

Тем не менее даже приятелей в училище у меня было человека четыре, то есть четверо были «всегда готовы» поддержать какие-то мои затеи, а еще парочка хотя бы положительно реагировала на прямые им предложения. Последних я бы даже приятелями не назвал, но они очень сильно мне помогли в одном деле, которое у меня все же очень много времени занимало: по моей просьбе они стали вместо меня читать книжки «дворовым детям». За небольшое вознаграждение читать, но деньги было невелики, а времени это мне высвободило массу. А уже в октябре таких «читателей» стало уже трое: один из этой пары привлек к занятиям своего брата, который как раз в первый класс училища поступил. Из чисто корыстных соображений привлек: я-то денег на «чтение» больше выделять и не собирался, но Дарьюшка «читателей» кормила от пуза совершенно бесплатно, и готовила для них лучшие свои блюда — а кроме этого, младший получил возможность приобщиться к «мировой литературе». Ольга Петровна, хотя и переехала, но переехала недалеко, и по-прежнему позволяла мне брать книги из ее домашней библиотеки. Правда, в порядке получения книг некоторые изменения произошли: теперь она мне разрешала одновременно по несколько художественных книг брать, чтобы с каждой книжкой не ездить на трамвае с пересадкой. Так что «приобщение дворовых к литературе» и определенную финансовую выгоду не особо богатой семье давало, и все же книги интересные мальчонка теперь мог читать в большом количестве. И вот с ним у меня отношения выстроились даже не приятельские, а скорее дружеские: я же ему и книги приносил (в том числе и «по запросу»), и просто ему иногда советы давал — и насчет того, что почитать стоит и книг, причем самостоятельно, а не детям соседским вслух, и вообще «по жизни». Да и он мне тоже много интересного рассказывал, на этот раз «из жизни простых инженеров»: отец его как раз таким «простым» и был, работавшим на каком-то небольшом заводике по производству чего-то металлического. Да и разница в возрасте у нас была не особо большой, ему одиннадцать как раз стукнуло, так что и предлагаемые им разные игры в моей душе находили позитивный отклик.

Правда одна предложенная им затея у меня отклик вызвала… противоречивый: этот Никита Федулкин предложил играть во что-то вроде казаков-разбойников, используя как раз очень даже настоящие пистолетики. Сообщив, что он «попробовал и узнал, что пулька не пробивает тулуп, а если из патрона пороха высыпать три четверти, то и холщовую куртку очень редко пробивает». Ну да, а то, что пулька может мимо тулупа или куртки в глаз прилететь, он, конечно, не подумал — а я подумал, что подобная идея может и еще кому-то в голову придти. А обратившись к нашему городовому, узнал, что да, такая идея отдельным несовершеннолетним индивидуям в голову периодически приходит, причем с более чем ощутимыми последствиями — и мне в голову пришла идея несколько иного плана. Которая — среди прочего всего — могла и доходы компании заметно поднять. Правда, для ее осуществления требовалась «помощь зала», а более конкретно — помощь хотя бы Дмитрия Михайловича (но и его помощь тут стала бы лишь незначительной частью задуманного), так что я все аккуратно на бумажке расписал, и к Салтыкову-младшему пришел уже со вполне конкретными предложениями. Точнее, с конкретными, касающимися только его части работы…

Вторую часть моего «проекта» я стал лично воплощать, причем с помощью Сережи Федулкина: его отец успел научить работать с металлом на станках и вдвоем мы довольно быстро в мастерской Макара Савельевича сделали то, что я хотел. Точнее, мы сделали только «концепт» задуманного: у меня (да и у Сережи) не хватило ни знаний, ни фантазии для изготовления чего-то, хоть примерно годного в качестве прототипа серийного изделия. Но вот в качестве «демонстратора технологии» наша игрушка (изготовленная «на коленке» буквально за неделю, с некоторой все же помощью Макара Савельевича) вполне годилась. А Дарьюшка помогла нам с «расходными материалами», хотя в процессе работы и обозвала меня разными сугубо крестьянскими словами, включая термин «баран неумный» — но это она исключительно из «кулинарной жадности» меня так назвала, все же вполне пищевой продукт переводился, по ее мнению, на «говно какое-то». Но все же она запрошенное нам сделала, и в середине ноября мы с Сергеем устроили «показуху» для господина Салтыкова (в его «домашнем тире» устроили) и он, хотя очень долго смеялся, сказал: