– Что это… – что же… это такое?..

– Ну да, чёрт возьми, c’est la question, ma très chère demoiselle! – вот в чём вопрос, моя дражайшая барышня!

Консульша Будденброк, сидевшая подле своей свекрови на прямом, лакированном белым лаком диване, чьи подушки в бледно-жёлтых чехлах были украшены золочёными львиными головами, перевела взгляд на супруга, расположившегося рядом в кресле, и поспешила на помощь малютке-дочери, которую дед держал у окна на коленях.

– Тони! – промолвила она. – «Я верю, что Господь Бог…»

И маленькая Антония – восьмилетняя, хрупкая, в платьице из легчайшего переливчатого шёлка, – слегка отвернув хорошенькую белокурую головку от лица деда и уставив свои серо-голубые глаза в пространство с видом напряжённого раздумья, словно ничего не видя перед собой, повторила:

– Что это… – и затем медленно произнесла: – «Я верю, что Господь Бог…» – после чего лицо её внезапно прояснилось, и она торопливо добавила: – «…сотворил меня вместе со всеми тварями», – разом попав на ровную колею и теперь уже, сияя и не в силах остановиться, единым духом отчеканила весь параграф – в точности по катехизису, который только что, anno 1835, был заново пересмотрен и издан с одобрения высокого и премудрого сената.

Когда дело наконец пошло на лад, она ощутила нечто подобное тому, что испытывала зимой, когда вместе с братьями съезжала на ручных санках с «Иерусалимсберга»: мысли положительно замирали, и остановиться было невозможно, даже если бы она того пожелала.

– …А также дал мне одежду и обувь, – возглашала она, – пищу и питьё, дом и двор, жену и детей, пашню и скот…

Тут старик Иоганн Будденброк просто зашелся от смеха – тем своим тонким, прищуренным хихиканьем, которое он, очевидно, приберёг заранее. Он смеялся от чистого удовольствия, потешаясь над катехизисом, и, по всей вероятности, именно ради этого кощунственного удовольствия и устроил внучке маленький экзамен. Он принялся допрашивать Тони о её «пашне и скоте», осведомлялся, по какой цене она намерена сбыть мешок пшеницы, и предлагал заключить с ним сделку.

Его круглое, розоватое, благодушное лицо, которому он при всём старании не мог придать сурового выражения, было обрамлено безукоризненно напудренными волосами, а едва намеченная косичка спускалась на широкий воротник мышино-серого сюртука. И в свои семьдесят он не изменил моде юности; отказавшись лишь от галунной отделки между пуговицами и на широких карманах, он так и не приучил себя к длинным панталонам. Его широкий двойной подбородок, исполненный уютного довольства, покоился на белом кружевном жабо.

Все присутствующие поддержали его смех – главным образом из почтения к главе семьи. Мадам Антуанетта Будденброк, урождённая Дюшан, хихикала точь-в-точь как её супруг. Это была дородная дама с густыми белыми локонами над ушами, в чёрном с серой полоской платье, лишённом всяких украшений, – в наряде, дышавшем простотой и скромностью, – и с всё ещё прекрасными белыми руками, которыми она придерживала на коленях маленький бархатный помпадур. С годами её черты удивительным образом стали походить на черты мужа. Лишь разрез и живой блеск тёмных глаз выдавали её наполовину романское происхождение: по деду она принадлежала к франко-швейцарской фамилии и была коренной гамбурженкой.

Её невестка, консульша Елизавета Будденброк, урождённая Крёгер, смеялась характерным «крёгеровским» смехом: он начинался с мягкого причмокивания губами, при котором она плотно прижимала подбородок к груди. Как и все Крёгеры, она отличалась исключительной элегантностью; и хотя её трудно было назвать красавицей, её ясный, рассудительный голос, спокойные, уверенные и мягкие манеры внушали каждому чувство безмятежности и доверия. Её рыжеватым волосам, уложенным на макушке в виде маленькой короны и спадавшим над ушами широкими искусственными локонами, соответствовал нежнейший белый цвет лица с редкими веснушками.

Особенность её лица – с чуть длинноватым носом и маленьким ртом – заключалась в полном отсутствии впадинки между нижней губой и подбородком. Её короткий лиф с пышными рукавами-буфами, к которому примыкала узкая юбка из воздушного, в светлых цветах шёлка, открывал шею безупречной красоты; её облегала атласная лента, на которой мерцала застёжка из крупных бриллиантов.

Консул слегка нервным движением подался в кресле вперёд. На нём был сюртук цвета корицы с широкими лацканами и рукавами, имевшими форму окорока, которые лишь у запястья плотно обхватывали кисть. Плотно облегающие панталоны из белой моющейся ткани были отделаны по наружным швам чёрными лампасами. Вокруг тугих воротничков-«отцеубийц», в которые уютно уходил его подбородок, был повязан шёлковый шейный платок – столь широкий и пышный, что он целиком заполнял вырез пёстрого жилета.

Глаза у него были глубоко посаженные, синие и внимательные – как у отца, хотя взгляд их был, пожалуй, более мечтательным; черты же его лица казались строже и резче: нос выступал сильнее, с заметной горбинкой, а щёки, до середины которых доходили светлые вьющиеся бакенбарды, были куда менее полными, чем у старика.

Мадам Будденброк, обращаясь к невестке, сжала её руку своей, кивнула ей, посмеиваясь, и проговорила: – Всё тот же, mon vieux, Бетси?.. – Слово «всё» она произносила на гамбургский манер – «всёмме». Консульша лишь безмолвно погрозила ей тонкой рукой, отчего её золотой браслет издал тихий звон, а затем сделала характерный для неё жест: провела пальцами от уголка рта вверх к причёске, будто поправляя невидимую прядь.

А консул произнёс, и в голосе его уступчивая улыбка боролась с упрёком: – Полноте, отец, вы опять кощунствуете над самым святым!..

Все они сидели в «пейзажной комнате» на первом этаже просторного старого дома на Менгштрассе, который фирма «Иоганн Будденброк» приобрела некоторое время назад и где семья обосновалась совсем недавно.

Натянутые на подрамники плотные, упругие обои, отделённые от стен узким промежутком, изображали обширные пейзажи, исполненные в нежных тонах, под стать тонкому ковру, устилавшему пол: то были галантные идиллии в духе восемнадцатого столетия – весёлые виноградари, прилежные землепашцы, пастушки с нарядными лентами, держащие на коленях чистеньких ягнят у края зеркальной глади вод, или же обменивающиеся ласками с нежными пастухами…

На этих картинах неизменно царил желтоватый закатный свет; с ним гармонировали и жёлтая обивка белых лакированных мебелей, и жёлтые шёлковые гардины у обоих окон. Для столь просторного помещения мебели было немного. Круглый стол на тонких прямых ножках, слегка тронутых золочёным орнаментом, стоял не перед диваном, а у противоположной стены, напротив небольшой фисгармонии, на крышке которой покоился футляр от флейты.

Помимо расставленных вдоль стен строгих кресел, здесь находился лишь маленький швейный столик у окна да – напротив дивана – хрупкий изящный секретер, уставленный безделушками. Сквозь застеклённую дверь, расположенную визави окнам, открывался вид в полумрак колонного зала; слева же от входящего высилась белая двустворчатая дверь, ведшая в столовую.

У другой стены, в полукруглой нише, за искусно сработанной ажурной решёткой из кованого железа, негромко потрескивала печь, потому что холода наступили рано. На улице, по ту сторону стен, уже к середине октября пожелтела листва низкорослых лип, обступивших церковный двор Марийской церкви; вокруг могучих готических контрфорсов и углов самого храма завывал ветер, и сеялся мелкий холодный дождь.

Угождая привычкам мадам Будденброк-старшей, двойные рамы уже вставили. Был четверг – день, когда по заведённому обычаю вся семья собиралась вместе раз в две недели; но сегодня, помимо городской родни, были приглашены ещё и несколько близких друзей дома на самое простое обеденное угощение, и теперь, около четырёх часов пополудни, в сгущающихся сумерках здесь поджидали гостей…