– Жан, если ты меня любишь… Ты подвергаешь себя опасности, оставляешь нас одних! Я боюсь!

– Дорогая, не волнуйся так. Пошумят у ратуши, разобьют еще пару стекол – вот и всё.

– Но зачем тебе туда идти?

– На собрание. Я и так опаздываю. Было бы стыдно отсутствовать в такой день. Ты думаешь, твоего отца это удержит? Несмотря на годы, он уже там.

– Тогда иди с Богом… Но будь осторожен! И присматривай за отцом!

– Не беспокойся, милая…

– Когда ты вернешься? – крикнула она ему вслед.

– В пять или в шесть, как получится. Сегодня важные вопросы.

– Ах, я боюсь, как же я боюсь! – повторяла консульша, в смятении меряя комнату шагами.

Когда волнение в городе переросло во всеобщий подъем, младший хозяин дома невольно прижал руку к левой стороне груди, где под одеждой шуршали бумаги. Светская улыбка мгновенно исчезла с его лица, уступив место напряженному и тревожному выражению, а у висков, словно он крепко стиснул зубы, заиграли два мускула.

Консул Будденброк торопливо прошел по своим обширным владениям. Выйдя на улицу Бекергрюбе, он услышал за спиной шаги и увидел маклера Гоша. Тот, живописно закутавшись в длинный плащ, тоже спешил вверх по косой улице к месту заседания. Приподняв одной из своих длинных сухощавых рук широкополую шляпу, а другой сделав плавный жест смирения, он заговорил глухим, сдавленным голосом:

– Господин консул… приветствую вас!

Этот маклер, Зигизмунд Гош, холостяк лет сорока, при всей своей манерности и театральных позах был самым честным и добродушным человеком на свете. Просто он был эстетом, человеком «вкуса» и весьма оригинальной личностью.

На его гладко выбритом лице выделялись горбатый нос, острый выдающийся подбородок, резкие черты и широкий, опущенный книзу рот, узкие губы которого он сжимал так, словно хотел придать себе вид, полный скрытой злобы и коварства. Ему страстно хотелось – и это удавалось ему не так уж плохо – выставлять напоказ «дико прекрасную», «дьявольскую» физиономию интригана. Нечто среднее между Мефистофелем и Наполеоном: злой, насмешливый, опасный и интересный облик.

Седеющие волосы его были глубоко и мрачно зачесаны на лоб. Он искренне сожалел, что не горбат. Вообще он был странным и вместе с тем симпатичным явлением среди жителей старого торгового города. Он принадлежал к ним потому, что при всей своей «буржуазности» содержал маленькое, солидное посредническое дело, которое уважали за скромность и надежность. Но в его тесной темной конторе стоял большой книжный шкаф, набитый поэзией на всех языках, и ходили слухи, что уже двадцать лет он работает над переводом всех драм Лопе де Веги. Однажды он сыграл Доминго в любительской постановке шиллеровского «Дона Карлоса» – и это стало высшей точкой его жизни.

Никогда не слетало с его губ низкого слова. Даже в деловых разговорах привычные обороты он произносил сквозь зубы и с такой мимикой, словно хотел сказать: «Негодяй! Ха! В могиле прокляну твоих предков!» Во многом он был наследником покойного Жан-Жака Хоффштеде, только склад его характера был темнее и патетичнее. В нем не осталось ничего от той шутливой, легкой веселости, которую друг старшего Иоганна Будденброка еще вынес из прошлого столетия.

Однажды он разом потерял на бирже шесть с половиной талеров на паре бумаг, купленных ради спекуляции. Тут его драматическое чувство сорвало все тормоза – и он устроил настоящее представление. Он уселся на скамью в позе человека, проигравшего битву при Ватерлоо, прижал кулак ко лбу и несколько раз, кощунственно возведя глаза к небу, повторил:

– Ха, проклятье!

Малые, спокойные и верные доходы, которые он получал от продажи участков, в сущности, наводили на него скуку. Поэтому эта потеря, этот «трагический удар», которым небо поразило его – великого интригана, – доставил ему наслаждение. Этим счастьем он питался целыми неделями.

В зал он вошел вместе с консулом. Заседание еще не началось, но внутри уже кипело беспокойное оживление. Консул протиснулся через группы людей к середине зала, где увидел своего тестя в обществе сенаторов – доктора Лангхальса и Джеймса Мёллендорпфа.

– Неужели это правда, господа? – спросил консул, пожимая им руки.

И правда, на сессии только об этом и говорили: сюда двигались «буяны», их крики уже были слышны с улицы.

– Каналья! – холодно и презрительно бросил Лебрехт Крёгер.

Он приехал сюда в собственной карете. Высокая, породистая фигура бывшего «кавалера моды» при обычных обстоятельствах уже начинала сгибаться под тяжестью восьмидесяти лет. Но сегодня он стоял совершенно прямо, с полуприкрытыми глазами и опущенными уголками рта, выражавшими надменное пренебрежение. Над губой вертикально вверх торчали короткие кончики его белых усов. На черном бархатном жилете поблескивали два ряда пуговиц из драгоценных камней.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.