Покуда Тони молча и уже без всякого аппетита допивала кофе и доедала яйцо, она начала догадываться, о чём пойдёт речь. Утренняя свежесть сошла с её лица; она слегка побледнела, отказалась от мёда и вскоре тихим голосом объявила, что закончила…

– Моя милая девочка, – заговорил консул после минутного молчания, – вопрос, который нам предстоит обсудить, заключён в этом письме. – И он постучал по столу уже не газетой, а объёмистым голубоватым конвертом. – Суть дела такова: господин Бендикс Грюнлих, в коем мы все признали человека порядочного и весьма любезного, пишет мне, что за время своего пребывания здесь проникся к нашей дочери глубоким чувством и в установленной форме просит её руки. Что скажет на сей счёт наше доброе дитя?

Тони замерла, откинувшись на спинку стула и поникнув головой; её правая рука медленно вертела серебряное кольцо для салфетки. Но внезапно она вскинула глаза – очи её потемнели и наполнились слезами, – и сдавленный возглас вырвался у неё: – Чего надобно от меня сему человеку!.. Что дурного я ему сделала?.. – И она разрыдалась.

Консул бросил быстрый взгляд на супругу и со смущением уставился в свою пустую чашку.

– Дорогая Тони, – кротко начала консульша, – к чему это волнение! Ты ведь можешь быть уверена, что родители желают тебе единственно блага и не станут советовать отвергать то положение в жизни, которые тебе предлагают. Видишь ли, я допускаю, что ты ещё не питаешь к господину Грюнлиху решительного чувства, – но оно придёт, уверяю тебя, придёт со временем… Такому юному созданию, как ты, никогда не известно доподлинно, чего оно хочет… В голове сумбур, равно как и в сердце… Надлежит дать сердцу срок, а разум держать открытым для советов людей опытных, которые пекутся о твоём счастье…

– Я ведь решительно ничего о нём не знаю… – жалобно простонала Тони, прижимая к глазам батистовую салфетку. – Я знаю лишь, что у него бакенбарды – золотисто-жёлтые, и дела у него идут бойко… – Её верхняя губка дрожала, и вид её был полон такого неподдельного горя, что это трогало до глубины души.

Консул подался к ней в порыве внезапной нежности, улыбнулся и погладил её по волосам. – Маленькая моя Тони, – промолвил он, – да что бы ты могла о нём знать? Ты дитя, пойми же; ты не узнала бы более, даже если бы он пробыл здесь не четыре недели, а целый год… Ты девочка, у которой ещё нет глаз для этого мира, и ты должна полагаться на взоры других – тех, кто желает тебе добра…

– Я не понимаю… не понимаю… – всхлипывала Тони, беспомощно, точно котёнок, прижимаясь головой к ласкающей руке отца. – Он является сюда… всем расточает любезности… уезжает… и пишет, что желает на мне… я не постигаю… как он смеет… что я ему сделала?..

Консул вновь улыбнулся. – Ты уже говорила это, Тони, и это лишь подтверждает твою детскую растерянность. Моё дитя не должно полагать, что я намерен его неволить и мучить… Всё это надобно обдумать в спокойствии, ведь дело нешуточное. Так я и отвечу господину Грюнлиху: покамест ни отказа, ни согласия… Здесь многое надлежит взвесить… Ну-с, договорились? А теперь папа идёт трудиться… Adieu, Бетси…

Когда они остались вдвоём, консульша заметила: – Ты бы всё-таки отведала мёда, Тони. Надлежит питаться как следует…

Слёзы Тони мало-помалу иссякли. Голова её пылала, полная мыслей… Господи, какое событие! Она ведь знала, что наступит день, и она станет женой купца, выйдет замуж удачно и выгодно – как того требует достоинство Семьи и Фирмы… Но ныне впервые в жизни случилось так, что кто-то взаправду и всерьёз пожелал на ней жениться! Для неё, для Тони Будденброк, вдруг обрели грозный вес слова, которые прежде встречались лишь в романах: «сказать “да”», «вручить руку»… «на всю жизнь»…

– А ты, мама? – спросила она. – Ты тоже советуешь мне дать моё… «да»? Она на мгновение запнулась перед этим словом – оно мнилось ей слишком торжественным; но всё же впервые в жизни произнесла его с достоинством. Ей стало немного совестно за недавнюю потерю самообладания. Мысль о замужестве с Грюнлихом по-прежнему казалась ей нелепой, но значительность собственного положения уже наполняла её тайным удовлетворением.

Консульша промолвила: – Советовать, дитя? Разве папа тебе советовал? Он лишь не стал тебя отговаривать – вот и всё. И было бы безответственно с нашей стороны поступить иначе. Союз, который тебе предлагают, – это превосходная партия, дорогая Тони… Ты окажешься в Гамбурге в завидном положении и будешь жить на широкую ногу…

Тони замерла. Пред глазами её вдруг возникли шёлковые портьеры – точь-в-точь как в гостиной у дедушки с бабушкой… Став мадам Грюнлих, будет ли она по утрам вкушать шоколад? Осведомляться об этом было бы верхом неприличия.

– Как изволил заметить отец, у тебя есть время на раздумья, – продолжала консульша. – Но мы обязаны напомнить тебе, что подобная возможность устроить судьбу выпадает не ежедневно и что сей брак – именно то, чего требуют от тебя долг и предназначение. Да, дитя моё, таков путь, тебе уготованный; ты и сама отлично это сознаёшь…

– Да, – задумчиво отозвалась Тони. – Разумеется.

Она в полной мере сознавала свои обязанности перед Семьёй и Фирмой – и гордилась ими. Она, Антония Будденброк, перед коей носильщик Маттисен почтительно склонял цилиндр и коя шествовала по городу точно маленькая владычица, была проникнута историей своего рода. Её призвание состояло в том, чтобы по-своему поддерживать блеск имени «Иоганн Будденброк» – богатым и знатным замужеством… Но чтоб непременно Грюнлих… Она видела его как наяву: золотистые бакенбарды, розовое лицо с бородавкой, семенящие шажки; ей чудился запах его сюртука и слышался вкрадчивый голос…

– Я знала, – произнесла консульша, – что мы способны к трезвым рассуждениям… Неужто решение уже принято?

– О, помилуй Бог! – воскликнула Тони, и в её голосе вновь прозвучало возмущение. – Какая нелепость – выходить за Грюнлиха! Я вечно над ним подтрунивала, говорила ему колкости… Я решительно не постигаю, как он доселе меня терпит! Должна же в нём быть хоть капля гордости… – И с этими словами она принялась густо поливать мёдом ломоть хлеба.

В тот год Будденброки не предприняли никакой «оздоровительной» поездки, даже невзирая на школьные вакации Кристиана и Клары. Консул ссылался на чрезвычайную занятость делами; к тому же висевший в воздухе вопрос о судьбе Тони принуждал семейство оставаться на Менгштрассе в состоянии выжидательного томления. Господину Грюнлиху было отправлено – рукою самого консула – письмо в высшей степени дипломатичное; однако ход дела натыкался на упорство Тони, изливавшееся в самых ребяческих формах.

– Помилуй, мама! – восклицала она. – Я его т-е-р-п-е-ть не могу! – и она с величайшим нажимом растягивала каждое созвучие последнего слова. Или же торжественно заявляла: – Отец! – (обыкновенно Тони именовала его «папа»). – Я никогда не произнесу ему «да».

На том всё, вероятно, и застыло бы на долгое время, если бы спустя десять дней после того приснопамятного разговора в комнате для завтраков – дело было уже в середине июля – не произошло следующее…

Стоял погожий, напоенный синевой и теплом день; консульша отлучилась из дома, и Тони сидела одна в «ландшафтной комнате» у окна, погружённая в роман, когда Антон подал ей визитную карточку. Не успела она разобрать имя, как в покой вступил господин в колоколообразном сюртуке и панталонах горохового цвета: разумеется, то был господин Грюнлих, и на челе его лежала печать умоляющей нежности.

Тони в ужасе вскочила и сделала порывистое движение, точно намереваясь бежать в столовую… Как возможно вести беседу с господином, который просил её руки? Сердце её колотилось у самого горла, она смертельно побледнела. Покуда господин Грюнлих пребывал вдали, серьёзные словопрения с родителями и внезапная значимость собственного лица и решения доставляли ей едва ли не удовольствие. Но ныне он вновь предстал пред нею! Он стоял здесь! Что воспоследует? Она уже чувствовала: слёзы вот-вот хлынут из глаз.