Они вернулись к гостям.
Глава пятнадцатая
Томас Будденброк шел по Менгштрассе вниз, к улице Фюнфхаузен. Он избегал верховых поездок через Брейтештрассе – из-за множества знакомых пришлось бы поминутно снимать шляпу. Засунув руки в широкие карманы теплого темно-серого пальто с поднятым воротником, он шел, погруженный в свои мысли, по твердому, искристому снегу, который звучно скрипел под его сапогами. Он шел своей дорогой, о которой никто не знал… Небо сияло ярко и холодно; воздух был свежим, терпким, почти пряным. Стояла безветренная, ясная, чистая погода – пять градусов мороза, редкий февральский день.
Томас миновал Фюнфхаузен, пересек Беккергрубе и по узкому переулку вышел к Фишергрубе. Эта улица, как и Менгштрассе, круто спускалась к реке. Пройдя несколько шагов, он остановился у маленького домика – совсем скромной цветочной лавочки с узкой дверью и маленькой витриной, где на зеленой стеклянной полке теснились горшки с луковичными растениями.
Он вошел, и жестяной колокольчик над дверью тявкнул, словно бдительная комнатная собачонка. Внутри у прилавка, беседуя с молодой продавщицей, стояла полная, уже немолодая дама в турецкой шали. Она выбирала цветы: осматривала, нюхала, капризничала и болтала без умолку, то и дело вытирая рот платком. Томас Будденброк вежливо поклонился и отступил в сторону… Это была небогатая родственница семьи Лангхальс – добродушная и словоохотливая старая дева, которая носила громкую фамилию, но вовсе не принадлежала к «высшему свету». Ее приглашали не на большие обеды, а лишь на скромные кофейные посиделки, и почти все – за редким исключением – звали ее «тетушка Лотхен». С горшком, завернутым в бумагу, она направилась к выходу, и Томас, снова поклонившись ей, громко сказал продавщице:
– Дайте мне… несколько роз, пожалуйста… Неважно каких. Ла Франс…
Когда тетушка Лотхен закрыла за собой дверь, он заговорил тише: – Убери их, Анна… Здравствуй, маленькая Анна! Да, сегодня я пришел с тяжелым сердцем.
На Анне был белый фартук поверх простого черного платья. Она была удивительно хороша собой. Изящная, как газель, с лицом почти «малайского» типа: чуть выступающие скулы, узкие темные глаза с мягким блеском и матово-желтоватая кожа, которой не нашлось бы подобия во всей округе. Руки ее – того же оттенка – были узкими и поразительно красивыми для простой лавочницы.
Она прошла за прилавок в тот угол лавки, который не был виден с улицы. Томас последовал за ней, наклонился и поцеловал ее в губы и в глаза.
– Ты совсем замерз, бедняжка! – сказала она.
– Пять градусов мороза! – ответил Том. – Но я и не заметил; я шел сюда в глубокой печали. – Он сел на прилавок, не выпуская ее руки, и продолжал: – Послушай, Анна… Сегодня нам нужно проявить благоразумие. Пришло время.
– Ах, Господи… – жалобно простонала она и в страхе и горе закрыла лицо фартуком.
– Когда-нибудь это должно было случиться. Ну же! Не плачь! Мы ведь договаривались быть разумными, верно? Что поделаешь, это нужно пережить.
– Когда?.. – всхлипывая, спросила Анна.
– Послезавтра.
– Ах, Господи… почему так скоро? Еще бы неделю… Пожалуйста!.. Хотя бы пять дней!..
– Нельзя, милая Анна. Всё уже решено и устроено. Меня ждут в Амстердаме. Я не мог бы остаться и на лишний день, даже если бы очень хотел!
– И это так ужасно далеко…
– Амстердам? Вовсе нет! Да и думать друг о друге можно всегда, правда? И я буду писать! Слышишь, я напишу тебе сразу, как только приеду…
– Помнишь… – промолвила она, – полтора года назад? На стрелковом празднике?..
Он перебил ее, просияв: – Боже, да, полтора года! Я тогда принял тебя за итальянку… Купил гвоздику и вставил в петлицу… Она у меня до сих пор. Я возьму ее в Амстердам. Помнишь, какая жара и пыль стояли на лугу?..
– Да, ты принес мне стакан лимонада из соседней палатки… Я помню это как сейчас! Всюду пахло жареной сдобой и толпой…
– Но ведь было чудесно! Разве мы не поняли сразу по глазам, что между нами вспыхнуло чувство?
– А ты хотел покататься со мной на карусели… но было нельзя; мне нужно было торговать. Хозяйка бы меня отругала…
– Да, было нельзя, Анна, я это понимаю.
Она тихо добавила: – И это осталось единственным, в чем я тебе отказала.
Он снова поцеловал ее – в губы и в глаза.
– Прощай, моя дорогая, добрая Анна!.. Да, пора начинать говорить «прощай».
– Ты ведь придешь завтра еще раз?
– Да, конечно, в это же время. И послезавтра утром, если получится вырваться… Но сейчас я хочу сказать тебе вот что, Анна… Я уезжаю далеко, Амстердам – это всё же путь неблизкий… а ты остаешься здесь. Но не губи себя, слышишь?.. Потому что до сих пор ты оставалась чистой – поверь моему слову!
Она плакала, прижимая фартук к лицу.
– А ты?.. Что будет с тобой?.
– Бог знает, Анна, как всё пойдет. Вечно молодым не останешься… Ты умная девушка, ты никогда не заводила разговоров о замужестве и прочем…
– Нет, упаси Бог!.. Чтобы я смела требовать этого от тебя…
– Нас несет течением жизни, понимаешь… Если буду жив, я возглавлю фирму, женюсь на богатой невесте… да, я честен с тобой на прощание. И ты тоже… так оно и будет. Я желаю тебе счастья, дорогая Анна! Но не губи себя, слышишь?.. Ведь до сих пор ты была безупречна – я тебе это говорю…
Внутри было тепло. В лавочке стоял влажный запах земли и цветов. Снаружи зимнее солнце уже клонилось к закату. Нежный, чистый, бледный вечерний румянец – словно нарисованный на фарфоре – украсил небо за рекой. Люди, спрятав подбородки в воротники пальто, спешили мимо витрины и ничего не замечали: двое в углу цветочной лавки прощались друг с другом.
Часть четвертая
Глава первая
30 апреля 1846 года
Милая мама,
тысячу раз благодарю за письмо, в котором ты сообщила мне о помолвке Армгард фон Шиллинг с господином фон Майбумом. Армгард и сама прислала извещение – очень изящное, с золотым обрезом – и приложила письмо, где в самых восторженных выражениях пишет о женихе. Говорят, он необыкновенно красив и держится по-светски. Как она, должно быть, счастлива! Все выходят замуж: из Мюнхена пришло известие и от Евы Эверс – она идет за директора пивоварни.
Но я должна спросить тебя, мама: почему же консул Будденброк всё еще не навестил нас? Вы ждете официального приглашения от Грюнлиха? Это вовсе не обязательно, он, кажется, об этом и не помышляет. А когда я напоминаю, он отвечает: «Да-да, детка, твоему отцу некогда». Или вы боитесь мне помешать? Ничуть! Или думаете, что пробудите во мне тоску по дому? Полно вам, я ведь женщина рассудительная, я стою в самом центре жизни и уже совсем созрела.
Недавно я была у мадам Кезелау – это очень приятные люди. Наши соседи слева, Гусманы, тоже люди обходительные, хотя наши дома стоят довольно далеко друг от друга. У нас есть пара хороших друзей дома, они тоже живут здесь, за городом: доктор Клаассен и банкир Кессельмайер, близкий приятель Грюнлиха. Ты не поверишь, какой это смешной старичок! У него белые подстриженные бакенбарды и тонкие пушистые волоски на голове, которые трепещут от каждого дуновения ветра. Из-за его забавных птичьих движений и болтливости я зову его «сорокой», но Грюнлих запрещает мне это: говорит, что сорока ворует, а господин Кессельмайер – человек чести. Ходит он сутулясь, словно гребет руками. На затылке у него совсем нет волос, и кожа там красная, в морщинках. В нем есть что-то удивительно веселое! Иногда он похлопывает меня по щеке и говорит: «Каким божьим даром вы стали для Грюнлиха, милая крошка!» При этом он нацепляет на нос пенсне (у него их всегда три штуки на длинных шнурках, которые вечно путаются на жилете), смешно морщится и глядит на меня с открытым ртом – так забавно, что я смеюсь ему прямо в лицо. А он ничуть не обижается.
Грюнлих очень занят: по утрам он уезжает в город в нашем желтом экипаже и возвращается поздно. Иногда он сидит у меня и читает газету. Когда мы едем в гости, нам приходится брать наемную карету. Я много раз просила Грюнлиха купить собственное купе, ведь за городом без него никак. Он даже почти обещал, но – странное дело – вообще не любит выезжать со мной в свет и, кажется, не слишком рад, когда я общаюсь с городскими людьми. Неужели он ревнив?
Вилла наша очень хороша, а с новой мебелью стала еще наряднее. Тебе бы понравился салон на втором этаже: весь в коричневом шелке. Столовая рядом отделана панелями; стулья стоили по двадцать пять марок за штуку. Я обычно сижу в кабинете цвета анютиных глазок, который служит нам гостиной. Есть еще курительная и игорная комнаты. Зал внизу теперь украшен желтыми шторами и выглядит очень по-светски. Словом, всё так, как и подобает нашему имени.
А теперь – самое важное, мама. Некоторое время назад я почувствовала себя странно – не то чтобы совсем больной, но не так, как обычно. Я сказала об этом доктору Клаассену. Это маленький человечек с огромной головой и еще более огромной шляпой. Он всё время прижимает свою трость с костяным набалдашником к бороде, которая почти позеленела, потому что он много лет красил ее в черный цвет. Ты бы только его видела! Он даже не ответил: поправил очки, заморгал красными глазками, хихикнул и стал так бесстыдно меня разглядывать, что я не знала, куда деться. Потом он осмотрел меня и сказал, что всё будет превосходно, только мне нужно пить минеральную воду, так как я, возможно, страдаю малокровьем. О мама, расскажи об этом папе очень осторожно, чтобы он внес запись в семейную хронику. Как только узнаю подробности – напишу!
Передай всем привет. Томасу в Амстердам я недавно писала.
