Он отвесил низкий поклон, и в столовой тотчас поднялся единодушный, восторженный гул одобрения.

– Charmant, Хофштеде! – вскричал старый Будденброк. – Твоё здоровье! Нет, право, это было прелестно!

Когда же консульша пила за здоровье поэта, нежный румянец едва приметно тронул её ланиты: она, несомненно, оценила тот изысканный поклон, которым он сопроводил слова о «Венере, восставшей из волн»…

Общее оживление достигло теперь своего апогея, и господин Кёппен явственно ощутил неодолимую потребность расстегнуть на жилете пару пуговиц; но, увы, это было решительно невозможно – даже старики не позволяли себе подобной вольности.

Лебрехт Крёгер сидел так же прямо, как и в самом начале трапезы; пастор Вундерлих оставался бледным, подтянутым и светским; старый Будденброк, хоть и откинулся слегка на спинку стула, сохранял безупречную осанку; и лишь Юстус Крёгер был заметно навеселе.

Но где же доктор Грабов? Консульша незаметно поднялась и покинула стол: там, в отдалении, пустовали места мамзель Юнгман, доктора и Кристиана, а из колонного зала доносились стоны – сдавленные и почти надрывные.

Она поспешно вышла вслед за горничной, подававшей масло, сыр и фрукты, – и в самом деле: там, в полумраке, на круглой мягкой скамье, опоясывавшей среднюю колонну, скорчился малютка Кристиан, испуская тихие, раздирающие душу стенания.

– Ах, сударыня! – промолвила Ида, стоявшая подле него вместе с доктором. – Кристиану, бедному мальчику, сделалось совсем худо…

– Меня тошнит, мама… меня, чёрт возьми, тошнит! – всхлипывал Кристиан; его круглые, глубоко посаженные глаза над непомерно большим носом испуганно блуждали.

Крепкое словцо вырвалось у него лишь в минуту крайнего отчаяния, и консульша заметила: – Когда мы позволяем себе подобные речи, Господь наказывает нас ещё пущей тошнотой!

Доктор Грабов пощупал пульс ребёнка; его доброе лицо, казалось, сделалось ещё длиннее и мягче. – Небольшое несварение… ничего серьёзного, сударыня консульша! – утешил он её. И затем, своим неспешным, педантичным официальным тоном, продолжил: – Благоразумнее всего будет уложить его в постель… быть может, дать немного детского порошка или чашку ромашкового чаю, чтобы вызвать испарину… И строгая диета, сударыня консульша, как я уже изволил заметить: строгая диета. Немного голубятины… ломтик французской булки…

– Не хочу я голубя! – возопил Кристиан, вне себя от горя. – Я никогда, никогда более не стану есть! Меня тошнит, меня, чёрт возьми, тошнит!

Бранное слово словно приносило ему облегчение – с такой неистовой силой он его выталкивал.

Доктор Грабов едва приметно улыбнулся – снисходительно и с налётом лёгкой грусти. О, он ещё будет есть, этот молодой человек! Он будет жить так же, как и все прочие. Он станет, подобно своим отцам, сродникам и знакомцам, проводить дни в сидячем покое и четырежды на дню поглощать яства ещё более изысканные и тяжёлые…

Да хранит их Господь! Он, Фридрих Грабов, был не тем человеком, кому под силу перевернуть устоявшийся жизненный уклад этих почтенных, состоятельных и уютных купеческих семейств. Его призовут – он явится и на день-другой предпишет строгую диету: немного голубятины, ломтик французской булки… да-да… и с незапятнанной совестью заверит, что на сей раз «ничего такого».

Ещё в бытность свою молодым врачом он держал в ладони руку не одного достойного горожанина, который только что вкусил свою последнюю копчёную ляжку, своего последнего фаршированного индюка и – то внезапно, прямо в конторском кресле, то после недолгого томления на своём прочном старинном ложе – отдавал душу Богу. Удар, говорили соседи, паралич, безвременная и непредвиденная кончина…

Да-да – и он, Фридрих Грабов, мог бы им сосчитать все те бесчисленные случаи, когда «ничего такого не было», когда его, возможно, и вовсе не звали, когда лишь после обильного обеда, по возвращении в контору, внезапно объявлялось легкое, странное головокружение…

Да хранит их Господь! И он, Фридрих Грабов, тоже был не из тех, кто смотрит с пренебрежением на фаршированных индюшек. Нынешний окорок в сухарях с шалотным соусом был, чёрт подери, истинным деликатесом… а после, когда уже и дышать-то стало в тягость, этот «плеттен-пудинг» – макароны, малина и яичный крем… да-да…

– Строгая диета, как я уже сказал, сударыня консульша… немного голубятины… ломтик французской булки…

В столовой меж тем задвигались стулья: гости готовились покинуть стол.

– С легким сердцем, mesdames et messieurs, благословенная трапеза! – слышалось отовсюду. – Там, визави, любителей ждет сигара, для всех же прочих – чашечка кофе, а если мадам будет к нам милостива – то и ликёр… Бильярд в задних покоях, разумеется, к услугам господ; Жан, ты, пожалуй, возьмешь на себя роль проводника в глубь дома… Мадам Кёппен – честь имею…

Переговариваясь, пребывая в наилучшем расположении духа и обмениваясь пожеланиями «на здоровье», гости через широкую двустворчатую дверь проследовали обратно в «пейзажную». Консул, однако, туда не пошел: он тотчас собрал вокруг себя господ, изъявивших желание сыграть партию в бильярд.

– Не желаете ли рискнуть, отец?

Нет, Лебрехт Крёгер предпочел остаться с дамами; зато Юстус вполне мог бы составить компанию… И сенатор Лангхальс, и Кёппен, и Грэтйенс, и доктор Грабов последовали за консулом, тогда как Жан-Жак Хофштеде лишь на мгновение задержался в дверях:

– Позже, позже! Иоганн Будденброк намерен музицировать на флейте – я непременно должен этого дождаться… Au revoir, messieurs…

Шестеро господ, проходя через колонный зал, еще слышали первые звуки флейты: консульша аккомпанировала на фисгармонии. Небольшая, светлая и грациозная мелодия задумчиво поплыла по просторным покоям. Консул прислушивался до тех пор, пока звуки еще могли достичь его слуха. Он бы и сам не прочь остаться в «пейзажной», чтобы в мягком кресле, под это созвучие, предаться мечтам и чувствам; но долг хозяина звал его…

– Принеси в бильярдную кофе и сигары, – распорядился он, обращаясь к служанке, проходившей по площадке.

– Да, Лине, кофейку, а? Кофейку! – повторил господин Кёппен голосом в высшей степени пресыщенного человека и попытался было ущипнуть девицу за багровую руку. Звук «к» он произносил где-то глубоко в гортани, будто уже наперед глотал и смаковал напиток.

– Готов биться об заклад, что мадам Кёппен усмотрела это сквозь застекленные двери, – вставил Юстус Крёгер.

Сенатор Лангхальс осведомился: – Так ты, стало быть, здесь наверху обитаешь, Будденброк?

Справа лестница вела на второй этаж, где располагались покои консула и его домочадцев; однако и слева от площадки тянулся ряд комнат. Господа, окутанные дымом сигар, спускались по широкой лестнице с белеными ажурными перилами. На площадке консул приостановился.

– Этот полуэтаж уходит в глубину еще на три комнаты, – пояснил он. – Комната для завтраков, спальня родителей и кабинет, выходящий в сад, которым пользуются редко; сбоку идет узкий коридор… Но пройдемте вперед! Да, извольте видеть: через сени проходят возы с товаром, далее они следуют через весь участок вплоть до Бекергрубе.

Внизу просторные, гулкие сени были вымощены массивными квадратными плитами. И у тамбурной двери, и в противоположном конце располагались конторские помещения; кухня же – откуда всё еще веяло кисловатым духом шалотного соуса – вместе с ходом в подвалы находилась по левую руку от лестницы. Напротив, на порядочной высоте, выступали из стены причудливые, грубо сработанные, но тщательно выкрашенные деревянные клетушки: каморки прислуги, куда попадали прямо из сеней по наружной лесенке. Рядом высилась пара огромных старинных шкафов и резной сундук. Через высокую стеклянную дверь, по нескольким пологим ступеням, можно было выйти во двор; слева там помещалась небольшая прачечная.

Отсюда открывался вид на со вкусом обустроенный, но ныне по-осеннему серый и сырой сад, где грядки были укрыты соломенными матами; в глубине его замыкал «портал» – фасад садового домика в стиле рококо. Но господа свернули во дворе налево: дорожка между двумя стенами вела через второй двор к заднему флигелю. Там скользкие ступени спускались в сводчатый подвал с глинобитным полом, служивший складом; с самого верха свисал канат для подъема зерновых мешков. Справа же по чистой лестнице поднялись на первый этаж, где консул распахнул перед гостями белую дверь в бильярдную.