Тем же гулким и грубым голосом он рассказывал сомнительные анекдоты, приправляя их просторечными оборотами… Сенаторша Мёллендорф, обессилев от смеха, снова и снова вскрикивала: – Господи, господин консул, да помолчите хоть минуту!

Тони Будденброк Хагенштрёмы встретили холодно, остальные – с большой сердечностью. Даже консул Фриче поспешно спустился со ступеней павильона: он надеялся, что хотя бы в следующем году Будденброки снова помогут «оживить» сезон.

– Моё почтение, мамзель! – сказал консул Дёльман, стараясь выговаривать слова как можно «тоньше», так как знал, что фройляйн Будденброк его манеры не слишком одобряет.

– Mademoiselle Buddenbrook! – Вы здесь? – Как прелестно! – И давно ли? – И какой… изюм-мительный туалет!

Говорили «изюм-мительно».

– Так вы живете в городе? – переспросил консул Фриче, владелец курхауса, стараясь не подать виду, что это его задело.

– Не доставите ли вы нам удовольствия своим присутствием на ближайшем приеме? – спросила его супруга.

– О, вы в Травемюнде лишь ненадолго? – отозвалась другая дама. – Не находишь ли ты, милая, что Будденброки стали чуточку слишком заносчивы? – совсем тихо обратилась фрау Хагенштрём к сенаторше Мёллендорф.

– И вы еще не купались? – спросил кто-то. – Кто из молодых дам сегодня еще не купался? Марихен, Юльхен, Луизхен? Разумеется, ваши подруги составят вам компанию, фройляйн Антония…

Несколько девушек отделились от компании, чтобы искупаться вместе с Тони; Петер Дёльман счел своим долгом проводить дам по берегу.

– Господи, ты помнишь еще наши школьные времена? – спросила Тони Юльхен Хагенштрём.

– Да… вы всегда играли «злую», – ответила Юльхен с сочувственной улыбкой.

Они шли по пляжу по настилу из досок в сторону купальни; и когда проходили мимо камней, где Мортен Шварцкопф сидел с книгой, Тони издалека несколько раз быстро кивнула ему.

Кто-то поинтересовался: – Кому это ты киваешь, Тони?

– О, это был молодой Шварцкопф, – ответила Тони. – Он проводил меня до берега…

– Сын лоц-командира? – спросила Юльхен Хагенштрём и пристально взглянула на Мортена своими блестящими черными глазами; тот, со своей стороны, с некоторой меланхолией разглядывал элегантное общество.

Тони же громко добавила: – Об одном я жалею: что, например, Августа Мёллендорфа здесь нет… В будни на берегу, должно быть, ужасно скучно!

Так начались для Тони Будденброк прекрасные летние недели – гораздо более живые и приятные, чем все те, что она когда-либо проводила в Травемюнде. Она расцвела; с души словно сняли тяжесть; в её слова и движения вернулись прежняя дерзость и беспечность. Консул с удовольствием смотрел на неё, когда по воскресеньям приезжал в Травемюнде вместе с Томом и Кристианом. Тогда все вместе обедали за общим столом – табльдотом, под курортную музыку пили кофе под полотняным навесом кондитерской и заглядывали в зал рулетки, вокруг которой толпились весёлые люди вроде Юстуса Крёгера и Петера Дёльмана; впрочем, сам консул никогда не играл.

Тони загорала, купалась, ела жареную колбаску с пряным соусом и ходила с Мортеном на дальние прогулки: по шоссе – в соседний городок; берегом – к высоко расположенному «Морскому храму», откуда открывался широкий вид на море и сушу; или вверх, в рощицу за курхаусом, на вершине которой висел большой колокол, сзывавший гостей к обеду. А порой они переправлялись на лодке через Траве к Привалю, где на отмелях можно было найти янтарь.

Мортен был занимательным спутником, хотя его суждения порой казались чересчур горячими и резкими. Он выносил строгий и справедливый приговор всему на свете и высказывал его решительно, хоть и краснел при этом. Тони огорчалась и бранила его, когда он яростным жестом объявлял всех дворян идиотами и негодяями; но ей было очень лестно, что с ней он говорит откровенно и доверчиво, поверяя тайны, которые скрывал даже от родителей. Однажды он сказал: – Вот что я должен вам рассказать: у меня в Гёттингене, в комнате, стоит настоящий скелет… понимаете, костяной остов, стянутый проволокой. Так вот, я нарядил этот скелет в старый полицейский мундир… ха! Разве это не великолепно? Только, ради всего святого, не говорите отцу!

Разумеется, Тони не могла совсем избегать на пляже или в курортном саду своих городских знакомых; её приглашали то на приемы, то на прогулки под парусом. В такие часы Мортен «сидел на камнях». Это выражение с первого же дня стало у них общим иносказанием. «Сидеть на камнях» означало: «быть в одиночестве и скучать». Когда выдавался дождливый день, и море на многие мили кругом заволакивало серой пеленой так, что оно сливалось с низким небом, когда песок размокал и дорожки заливало водой, Тони говорила: – Сегодня нам обоим придется сидеть на камнях… то есть на веранде или в гостиной. Ничего не остается, кроме как слушать ваши студенческие песни, Мортен, хоть мне от них ужасно скучно. – Да, – отвечал Мортен, – сядем… Но знаете, когда вы рядом, это уже не камни! Впрочем, при отце он такого не говорил; мать тоже могла услышать.

– Ну, что это такое? – спрашивал командор лоцманов, когда после обеда Тони и Мортен одновременно поднимались со своих мест. – Куда это направляются молодые люди?

– Я лишь немного провожу фройляйн Антонию к Морскому храму.

– Проводить он может! – ворчал отец. – Послушай, сын мой, не было бы уместнее, если бы ты сел в своей комнате и повторил анатомию? К возвращению в Гёттинген ты всё позабудешь…

Но фрау Шварцкопф мягко возражала: – Дидерих, Боже мой, почему бы ему не пойти? Пусть идет! У него же каникулы! Неужели он совсем ничего не должен получить от нашего отдыха здесь?

И они уходили.

Они шли берегом, у самой воды – там, где песок, смоченный приливом, утрамбован и ровен, так что идти легко; где разбросаны обыкновенные белые раковины и другие – продолговатые, большие, с перламутровым отливом; где между ними лежат желтовато-зелёные мокрые водоросли с полыми пузырьками, которые хлопают, если их раздавить; и медузы – прозрачные, как вода, или красно-жёлтые, обжигающие ногу при купании.

– Хотите знать, какая я была глупая в детстве? – рассказывала Тони. – Я хотела вынуть из медуз их цветные звёздочки. Я принесла домой целую кучу медуз в носовом платке и аккуратно разложила на балконе под солнцем – думала, они испарятся, а звёздочки останутся! И что же… когда я пришла проверить, там было только большое мокрое пятно. И пахло несвежими водорослями.

Они шли, а рядом ритмично шумели длинные волны; свежий солёный ветер бил в лицо, обволакивал уши и вызывал приятное головокружение, легкое оцепенение. Они шли в этом широком, безмолвном морском покое, где малейший звук – близкий или далекий – кажется таинственным и значительным.

Слева тянулись обрывы из жёлтой глины – однообразные изгибы берега, скрывавшие то, что ждало впереди. Когда пляж становился слишком каменистым, они забирались наверх и продолжали путь по лесной тропинке, ведущей к Морскому храму. Эта круглая беседка была построена из грубых стволов с корой и досок, исписанных именами, инициалами и стихами. Тони и Мортен уселись в одной из ниш, обращённых к морю; здесь пахло деревом, как в купальной кабинке.

В этот послеобеденный час наверху было очень тихо и торжественно. Пересвистывались птицы, шум деревьев смешивался с рокотом моря далеко внизу, а где-то вдали белели паруса. Защищенные от ветра, они вдруг ощутили тишину, располагающую к задумчивости. Тони спросила: – Он идет к нам или уходит?

– Что? – Мортен словно очнулся от глубокой отрешенности. – Уходит! Это «Бургомистр Стенбок», он идет в Россию. Я бы не хотел плыть на нем, – добавил он после паузы. – Там, должно быть, еще возмутительнее, чем у нас!

– Опять! – сказала Тони. – Вы снова начинаете про дворян, Мортен, я по лицу вижу. Это нехорошо с вашей стороны… Вы когда-нибудь знали хоть одного из них лично?

– Нет! – почти возмущённо воскликнул Мортен. – Слава Богу!