Дождь лил как из ведра. Небо, земля и море сливались в одно серое марево, а порывистый ветер врывался в пелену дождя и швырял её в оконные стёкла; по ним текли уже не капли, а целые ручьи, делая стёкла непрозрачными. В печных трубах завывали жалобные и отчаянные голоса…

Когда Мортен Шварцкопф вскоре после обеда вышел с трубкой на веранду, чтобы взглянуть на небо, перед ним предстал господин в длинном узком ульстере в желтую клетку и серой шляпе. У дома ждала закрытая дрожка с блестящим от влаги верхом, до того забрызганная грязью, будто она только что выбралась из болота. Мортен оцепенело уставился в розовое лицо незнакомца. Его бакенбарды казались присыпанными тем самым золотистым порошком, которым золотят орехи на Рождество.

Господин в ульстере смотрел на Мортена так, как смотрят на слугу – слегка щурясь, словно вовсе его не замечая, – и вкрадчиво осведомился: – Могу ли я видеть господина командора лоцманов?

– Разумеется… – пробормотал Мортен. – Думаю, мой отец…

Тут господин пристально взял его «на прицел»; глаза у него были водянисто-голубые, как у гуся.

– Вы – господин Мортен Шварцкопф? – спросил он.

– Да, сударь, – ответил Мортен, стараясь сохранить твердое выражение лица.

– Вот как! В самом деле… – заметил господин в ульстере и продолжал: – Будьте любезны, доложите обо мне вашему отцу, молодой человек. Моя фамилия – Грюнлих.

Мортен проводил его через веранду, распахнул дверь в кабинет справа по коридору и вернулся в гостиную предупредить отца. Пока господин Шварцкопф выходил к гостю, молодой человек сел за круглый стол и, не глядя на мать, которая у темного окна штопала чулки, сделал вид, будто углубился в «жалкую газетёнку», способную сообщать лишь о серебряных свадьбах. Тони была наверху, в своей комнате: отдыхала.

Командор вошел в кабинет с видом человека, вполне довольного только что съеденным обедом. Форменный сюртук поверх туго натянутого белого жилета был распахнут. На красном лице резко выделялась стальная шкиперская борода. Он коротко, рывком поклонился – мол, так положено. – Бог в помощь, – сказал он. – К вашим услугам!

Господин Грюнлих в свою очередь степенно поклонился, чуть опустив уголки рта, и тихо выдавил: – Кхе-э-кхе.

В кабинете было довольно сумрачно. Окна завешивали закопченные шторы. Справа от двери стоял массивный письменный стол, слева – шкаф с ящиками для карт и морских документов; над ним висели две выцветшие гравюры, изображавшие кораблекрушение и спасение команды. Под потолком покачивалась модель корабля под полными парусами.

Командор усадил гостя на изогнутый диван, обтянутый потрескавшейся черной клеенкой; сам он удобно расположился в деревянном кресле, сложив руки на животе. Господин Грюнлих, плотно застегнутый в свой ульстер, сидел на самом краешке дивана, не касаясь спинки и держа шляпу на коленях.

– Моё имя, как я уже упомянул, – Грюнлих, Грюнлих из Гамбурга. Рекомендуясь вам, замечу, что являюсь близким деловым партнером оптового купца, консула Будденброка.

– Вот оно что! – отозвался командор. – Честь имею, господин Грюнлих! Не желаете ли устроиться поудобнее? Может быть, грогу с дороги? Я сейчас распоряжусь…

– Позволю себе заметить, – спокойно перебил Грюнлих, – что моё время ограничено, экипаж ждет, и я вынужден просить вас лишь о кратком разговоре.

– К вашим услугам, – повторил Шварцкопф, слегка робея. Настала пауза.

– Господин командор! – начал Грюнлих, решительно вскинув голову. Он снова умолк, словно усиливая впечатление от этого обращения; рот его был сжат так плотно, будто кошелек, затянутый шнурком. – Дело, по которому я прибыл, непосредственно касается молодой дамы, гостящей в вашем доме.

– Мадемуазель Будденброк? – спросил Шварцкопф.

– Именно, – почти беззвучно ответил Грюнлих, опустив голову; у уголков его рта обозначились напряженные складки. – Я… вынужден сообщить вам, что некоторое время назад просил руки этой демуазель; что я пользуюсь полным согласием её родителей и что сама фройляйн своими недвусмысленными словами уже дала мне право на свою руку.

– Вот те на! – воскликнул Шварцкопф. – А я и не ведал! Поздравляю, господин Грюнлих! От души поздравляю! Партия у вас надежная…

– Премного обязан, – холодно процедил Грюнлих. – Однако то, что привело меня к вам, господин командор, – это обстоятельство, что совсем недавно на пути нашего союза возникли затруднения… и затруднения эти исходят из вашего дома. Не так ли? – Последние слова он произнес с вопросительной интонацией, словно сомневаясь в возможности того, что до него дошло.

Шварцкопф лишь высоко вскинул седые брови и обеими руками вцепился в подлокотники кресла.

– Да. В самом деле. До меня доходят такие слухи, – с печальной уверенностью продолжал Грюнлих. – Я слышу, что ваш сын, студент медицины, позволил себе… разумеется, невольно… посягнуть на мои права. Говорят, он воспользовался пребыванием фройляйн здесь, чтобы выманить у неё некие обещания…

– Что?! – вскричал командор, вскакивая с места. – Да как же… да это же, выходит, совсем… – Он в два шага оказался у двери и крикнул в коридор голосом, способным перекрыть яростный прибой: – Мета! Мортен! Сюда! Оба живо сюда!

– Я бы весьма сожалел, – с тонкой улыбкой произнес Грюнлих, – если бы, отстаивая свои права, я невольно разрушил ваши собственные отцовские планы, господин командор…

Дидерих Шварцкопф обернулся и уставился на него своими острыми голубыми глазами, словно тщетно пытаясь постичь смысл сказанного.

– Сударь! – произнес он голосом, будто ему обожгло горло крепким глотком грога. – Я человек простой и в ваших… этих… тонкостях да хитростях разбираюсь плохо. Но ежели вы полагаете, что… в общем, знайте: вы на ложном пути и глубоко ошибаетесь в моих правилах! Я знаю, кто мой сын, и знаю, кто такая мадемуазель Будденброк. Во мне слишком много уважения и, скажу прямо, слишком много гордости, чтобы строить подобные «планы»! А теперь отвечай! – накинулся он на появившихся в дверях. – Что это такое, а? Что я слышу?!

В дверях застыли фрау Шварцкопф, еще ничего не понимающая и машинально поправляющая фартук, и Мортен – с видом упрямого грешника. Грюнлих и не подумал подняться; он сохранял прямую, невозмутимую осанку, оставаясь застегнутым на все пуговицы на самом краешке дивана.

– Значит, ты вел себя как последний мальчишка? – набросился командор на сына. Молодой человек сунул большой палец в прорезь куртки; он мрачно смотрел в пол и от упрямства даже надул щеки.

– Да, отец, фройляйн Будденброк и я…

– Так вот что я тебе скажу: ты – олух, фигляр, преогромный болван! Завтра же отправишься обратно в Гёттинген – слышишь? Завтра же! И всё это – ребячество, пустая чепуха, и точка!

– Дидерих, Боже мой, – проговорила фрау Шварцкопф, всплеснув руками. – Нельзя же так сразу… кто знает… – Она умолкла; было видно, как прекрасная надежда рушится у неё на глазах.

– Желает ли господин говорить с фройляйн? – хрипло обратился командор к Грюнлиху.

– Она у себя! Она спит! – с состраданием пояснила фрау Шварцкопф.

– Сожалею, – сказал Грюнлих, хотя в этот миг он словно вздохнул с облегчением, и поднялся. – Впрочем, повторяю: моё время ограничено. Позвольте, – продолжал он, сделав шляпой учтивое движение, – выразить вам, господин командор, мою полную признательность за вашу решительность и твердость характера. Позвольте откланяться. Честь имею. Адью.

Дидерих Шварцкопф не подал ему руки; он лишь коротко и резко наклонил корпус вперед – мол, так положено. Мимо Мортена и его матери господин Грюнлих размеренным шагом вышел за дверь.

Томас приехал за ней в крёгеровской коляске. День настал.

Молодой человек прибыл в десять часов утра и разделил с семьей скромный второй завтрак в столовой. Сидели все вместе, как и в первый день, но лето закончилось: стало слишком холодно и ветрено, чтобы выходить на веранду, да и Мортена не было… Он уже уехал в Гёттинген. Тони и он даже не успели толком попрощаться. Командор лоцманов стоял рядом и только отрывисто бросил: «Так. Точка. Всё!»