– Да, прошу прощения, я опоздал, – сказал он. Речь его была чуть тяжеловатой и скрипучей. – Я зачитался на берегу и не посмотрел на часы. После этого он молча жевал, лишь изредка исподлобья бросая испытующие взгляды на Тома и Тони. Позже, когда хозяйка снова заставила Тони взять добавку, он заметил: – На этот сотовый мед вы можете положиться, фройляйн Будденброк. Это чистый природный продукт, тут уж знаешь, что глотаешь. Вы должны как следует есть, понимаете? Этот воздух здесь истощает, ускоряет обмен веществ. Если вы будете мало есть – вы похудеете.

У него была наивная и симпатичная манера наклоняться при разговоре и иногда смотреть при этом совсем на другого человека, а не на того, к кому он обращался. Мать слушала его с нежностью и потом искала на лице Тони отклик на его слова.

Старик Шварцкопф сказал: – Ну, не важничай, господин доктор, со своим обменом веществ. Нам это ни к чему.

Молодой человек рассмеялся и, снова покраснев, уставился в тарелку Тони. Когда еда закончилась, Дидерих Шварцкопф – в сюртуке, широко распахнутом поверх белого жилета – уютно щурился на солнце. Они с сыном раскурили короткие деревянные трубки, а Том снова занялся своими папиросами. Молодые люди оживленно заговорили о старых школьных историях, и Тони весело в этом участвовала. Поминали господина Штенгеля… Ах, как жаль, что Кристиана нет здесь: он умел изображать его лучше всех.

Однажды Том сказал сестре, указав на стоявшие перед ней цветы: – Господин Грюнлих сказал бы: «Это украшает необыкновенно!» Тони, вспыхнув от злости, ткнула его в бок и робко скользнула взглядом в сторону молодого Шварцкопфа. В этот раз за кофе засиделись необычайно долго. Было уже половина седьмого, и над «Привалом» на той стороне начинали сгущаться сумерки, когда командир поднялся.

– Ну, господа, извиняйте, – сказал он. – Мне пора в лоцманский дом. Ужинаем в восемь, если угодно. Или сегодня чуть позже, Мета, а? А ты, Мортен, не сиди тут без дела. Иди-ка на воздух, займись опять своими костями. Мадемуазель Будденброк будет распаковываться. Или, если господа захотят на берег, сходи с ними. Только не мешайся!

– Дидерих, Господи, почему бы ему не посидеть еще? – мягко и укоризненно сказала фрау Шварцкопф. – И если господа захотят на берег, почему бы ему не пойти с ними? У него же каникулы, Дидерих! Иначе он совсем ничего не увидит за всё время нашего визита.

В своей маленькой, чистенькой комнате, где мебель была обтянута светлым ситцем в цветочек, Тони проснулась на следующее утро с тем радостным возбуждением, с каким открываешь глаза в новой обстановке.

Она приподнялась, обхватила руками колени и, откинув назад растрепанную голову, щурилась на ослепительную полоску света, пробивавшуюся сквозь закрытые ставни. Мысли её неторопливо перебирали вчерашние впечатления. Фигура господина Грюнлиха едва ли хоть раз мелькнула в её сознании. Город, страшное объяснение в «пейзажной», семейные наставления и пастор Кёллинг – всё это осталось бесконечно далеко.

Здесь она будет каждое утро просыпаться без тени забот. Эти Шварцкопфы – замечательные люди. Вчера вечером подавали апельсиновый крюшон и пили за счастливое сожительство. Было очень весело. Старый Шварцкопф травил морские байки, а молодой рассказывал о Гёттингене, где он учится…

Но как странно: она всё еще не знает его имени! Она внимательно прислушивалась, но за ужином его больше не называли, а спрашивать самой было бы нескромно. Тони усердно вспоминала: Господи, как же зовут этого молодого человека? Моор? Морд? Впрочем, он ей понравился – этот Моор или Морд.

Он так лукаво и добродушно смеялся, когда вместо слова «вода» произнес какие-то буквы с цифрами, от чего старик пришел в ярость. Да, это, мол, научная формула воды… правда, не этой, травемюнденской жидкости, чья формула, вероятно, куда сложнее – в ней в любой миг можно обнаружить медузу… Высокое начальство, мол, имеет свои особые понятия о пресной воде…

Тут же он получил нагоняй от отца за пренебрежительный тон по отношению к «властям». Фрау Шварцкопф всё искала на лице Тони признаки восхищения – и правда, он говорил очень забавно, одновременно и весело, и учено. Молодой господин уделял ей немало внимания. Когда она пожаловалась, что за едой у неё «разогревается голова» и, вероятно, в ней слишком много крови, он внимательно оглядел её и заключил: да, артерии у висков полнокровны, но это не исключает того, что в самом мозгу крови может быть недостаточно, как и красных кровяных телец… Быть может, она слегка малокровна…

Кукушка в резных настенных часах выскочила и прокуковала много раз, звонко и пусто. – Семь, восемь, девять, – считала Тони. – Вставать! С этими словами она выпрыгнула из постели и распахнула ставни.

Небо было подернуто дымкой, но солнце светило ярко. За маяком вольно раскинулось волнистое море; справа его ограничивал мекленбургский берег, и вода тянулась зелеными и синими полосами, пока не сливалась с туманным горизонтом. «Потом я пойду купаться, – подумала Тони, – но сначала нужно как следует позавтракать, чтобы обмен веществ не начал меня „пожирать“…»

Улыбаясь, быстрыми и радостными движениями она принялась умываться и одеваться. Было начало десятого, когда она вышла из комнаты. Дверь спальни Тома стояла настежь: он еще на рассвете уехал обратно в город. Уже здесь, наверху, на жилом этаже, пахло кофе. Похоже, это был характерный запах маленького дома; он усиливался, когда Тони спускалась по лестнице с простыми деревянными перилами и шла по коридору мимо гостиной, столовой и конторы лоц-командира. Свежая, в прекрасном настроении, облаченная в белое пикейное платье, она вошла на веранду. Фрау Шварцкопф сидела с сыном у кофейного стола, который был уже частично убран.

Поверх коричневого платья на ней был надет кухонный фартук в синюю клетку; перед ней стояла корзинка с ключами. – Тысячу раз прошу прощения, что мы не дождались вас, мадемуазель Будденброк! – сказала она, поднимаясь. – Мы встаем рано, люди мы простые. Дел невпроворот… Шварцкопф уже в конторе… Вы ведь не сердитесь?

Тони в свою очередь принялась извиняться: – Не думайте, что я всегда такая соня. Мне очень неловко. Но вчерашний крюшон…

Тут молодой хозяин дома расхохотался. Он стоял у стола с короткой трубкой в руке; перед ним лежала газета.

– Это вы виноваты, – сказала Тони. – Доброе утро! Вы всё время чокались со мной… Теперь мне остается только холодный кофе. А я бы уже должна была и позавтракать, и искупаться…

– Нет, для молодой дамы это слишком рано! В семь часов вода была еще довольно холодной, знаете ли – одиннадцать градусов… После постельного тепла это немножко режет…

– Откуда вы знаете, что я хочу купаться в теплой воде, monsieur? – спросила Тони, присаживаясь. – О, вы сохранили мой кофе теплым, фрау Шварцкопф! Но налью я себе сама… благодарю!

Хозяйка с улыбкой наблюдала за тем, как гостья принимается за еду. – Хорошо ли мадемуазель спалось в первую ночь? Да, Боже мой, матрас у нас набит морской травой… люди мы простые… Но теперь желаю вам приятного аппетита и веселого утра. Вы наверняка встретите на берегу много знакомых… Если пожелаете, мой сын проводит вас. Простите, что не могу посидеть подольше, нужно присмотреть за обедом. У меня будет жареная колбаска… Мы стараемся, как умеем.

– Я предпочитаю сотовый мед, – сказала Тони, когда они остались одни. – Тут, по крайней мере, знаешь, что глотаешь!

Молодой Шварцкопф поднялся и положил трубку на перила веранды.

– Да курите же! Нет, мне это совсем не мешает. Когда я дома выхожу к завтраку, в комнате всегда стоит папин сигарный дым… Скажите-ка, – вдруг спросила она, – правда ли, что одно яйцо стоит столько же, сколько четверть фунта мяса?

Он покраснел до самых корней волос. – Вы надо мной подтруниваете, фройляйн Будденброк? – спросил он, колеблясь между смехом и досадой. – Вчера вечером я и так получил выговор от отца за мою «профессиональную болтовню» и «важничанье», как он выразился…