«Пару комнат», – отметила про себя консульша; и именно это она, по замыслу господина Грюнлиха, и должна была подумать. – Во всяком случае, – заключила она, вновь протягивая ему руку с сердечным жестом, – надеюсь, что мы видимся не в последний раз.

Господин Грюнлих приложился к руке консульши, выждал мгновение, надеясь, что и Антония подаст ему свою, – чего, однако, не последовало; затем описал корпусом полукруг, отступил широким шагом, вновь поклонился, после чего одним взмахом и эффектно откинув голову, водрузил на себя серый цилиндр – и удалился вместе с консулом…

– Приятный человек! – повторил консул, возвратившись к семье.

– По-моему, он глуп! – позволила себе Тони заметить с нажимом.

– Тони! Боже мой! Что за суждение! – воскликнула консульша, несколько возмущённая. – Такой благочестивый молодой человек!

– Такой воспитанный и светский человек! – добавил консул. – Ты сама не знаешь, что говоришь.

Кристиан сморщил свой крупный нос и вставил: – Как важно он всё изрекает!.. «Мы беседуем!» Да мы вовсе не беседовали. И «маковые розы просто неописуемо хороши»! А как он делает вид, будто громко размышляет вслух: «Я помешал – прошу прощения!.. Я никогда не видел более дивных волос!..» Кристиан передразнил господина Грюнлиха столь превосходно, что даже консул не сдержал смеха.

– О да, он придаёт себе слишком много весу! – подхватила Тони. – Он только и делал, что толковал о себе! Дело у него оживлённое, природу он обожает, имена предпочитает такие-то, зовётся Бендикс… Да что нам за дело до всего этого, хотела бы я знать… Он говорит всё это лишь затем, чтобы выставить себя в лучшем свете! – вскричала она вдруг, окончательно рассвирепев. – Он вам, мама, и тебе, папа, поддакивал лишь в том, что вы желаете слышать, чтобы подольститься!

– Это не упрёк, Тони! – строго пресёк её консул. – В чужом обществе принято показывать себя с лучшей стороны, взвешивать слова и стремиться понравиться – это очевидно…

– Я нахожу, он человек добрый, – промолвила Клотильда мягко и протяжно, хотя она была единственной, на кого господин Грюнлих не обратил ни малейшего внимания.

Томас воздержался от суждений.

– Довольно, – заключил консул. – Он христианин, человек дельный, деятельный и тонко образованный; а ты, Тони, уже взрослая девица, тебе скоро девятнадцать, – и раз он держался с тобой столь учтиво и галантно, тебе следует умерить свою страсть к порицанию. Мы все – немощные люди, а ты, прости меня, поистине последняя, кому позволительно бросать камень… Том, за работу!

Тони же пробормотала себе под нос: – Золотисто-жёлтые бакенбарды! – и при этом снова насупила брови, как делала уже не раз в этот вечер.

– Как искренне был я огорчён, фройляйн, не застав вас дома! – вещал господин Грюнлих несколько дней спустя, когда Тони, возвращаясь с прогулки, повстречала его на углу Брайтештрассе и Менгштрассе. – Я позволил себе засвидетельствовать почтение вашей матушке, и мне так болезненно недоставало вас… Но сколь же я восхищён, что всё-таки имею счастье видеть вас!

Фройляйн Будденброк замерла, едва господин Грюнлих заговорил; однако глаза её, полуприкрытые и внезапно потемневшие, не поднимались выше его груди, а на губах застыла та насмешливая и беспощадная улыбка, коей молодая девушка измеряет мужчину и выносит ему приговор…

Её губы дрогнули – что ответить? О, то должно было быть слово, которое раз и навсегда отбросило бы этого Бендикса Грюнлиха прочь, уничтожило бы его… Но слово надобно было ловкое, остроумное, разящее – чтобы и язву нанести, и вместе с тем внушить почтение к себе…

– Это не взаимно! – обронила она, по-прежнему глядя лишь на его жилет; и, выпустив сию отравленную стрелу, оставила его стоять на месте, откинула голову и, раскрасневшаяся от гордости за свою саркастическую находчивость, зашагала домой. Там она и узнала, что господина Грюнлиха пригласили на ближайшее воскресенье к телячьему жаркому… И он явился.

Он пришёл в несколько старомодном, но тонком, фалдистом сюртуке, придававшем его облику оттенок серьёзности и благонадежности; впрочем, он был всё так же розов и улыбчив, с тщательно разделенными пробором редкими волосами и душисто уложенными бакенбардами. Он поглощал рагу из мидий, суп-жюльен, жареных морских языков, телячье жаркое со сливочным картофелем и цветной капустой, пудинг с мараскином и пумперникель с рокфором – и к каждому яству расточал изысканные похвалы.

Так, к примеру, он приподнял десертную ложку, возвёл взор к статуе на обоях и громко промолвил, точно обращаясь к самому себе: – Да простит меня Бог, я не в силах совладать с собой: я уже отведал изрядный кусок, но сей пудинг удался столь великолепно, что я принужден вновь просить добрую хозяйку о малой толике! И при этом шаловливо подмигнул консульше.

С консулом он толковал о делах и политике, обнаруживая твердые и здравые принципы; с консульшей болтал о театре, свете и туалетах; находил любезные слова и для Тома, и для Кристиана, и для бедной Клотильды, и даже для малютки Клары и мамзель Юнгман… Тони хранила молчание, а он, со своей стороны, не делал попыток приблизиться к ней; лишь изредка бросал на неё взор, склонив голову набок, – взгляд, в котором читались и скорбь, и ободрение. Когда господин Грюнлих в тот вечер откланялся, он лишь упрочил впечатление, произведённое первым визитом.

– Весьма благовоспитанный человек, – заметила консульша. – Человек христианских правил и почтенного звания, – заключил консул.

Кристиан уже научился ещё искуснее передразнивать его повадки и речь, а Тони, насупив брови, пожелала всем покойной ночи: она смутно чувствовала, что видит этого господина, столь стремительно покорившего сердца её родителей, отнюдь не в последний раз.

И впрямь: случалось, что, возвращаясь пополудни от подруг, она заставала господина Грюнлиха в «пейзажной», где он читал консульше «Уэверли» Вальтера Скотта – и читал с образцовой дикцией, поелику разъезды по делам его оживлённого предприятия заносили его и в Англию. Тони усаживалась в стороне с книгой, и господин Грюнлих вкрадчиво осведомлялся: – Вероятно, фройляйн, то, что я читаю, не вполне отвечает вашему вкусу?

На что она, вскинув голову, отвечала с колкой иронией: – Нисколько!

Но он не выказывал смущения: принимался повествовать о своих безвременно ушедших родителях и об отце, который был проповедником, пастором – человеком глубоко набожным и в то же время в высшей степени светским… Вскоре же, не застав Тони в свой прощальный визит, господин Грюнлих отбыл в Гамбург.

– Ида! – воскликнула она, обращаясь к мамзель Юнгман, в коей обрела доверенную подругу. – Этот человек уехал!

А Ида Юнгман лишь отозвалась: – Деточка, помяни моё слово…

Спустя восемь дней в комнате для завтраков разыгралась та самая сцена… Тони спустилась к девяти часам и была немало удивлена, застав отца всё ещё за кофейным столом подле консульши. Получив привычный поцелуй в лоб, она, розовая от сна и снедаемая аппетитом, заняла своё место, взяла сахар и масло и принялась мазать хлеб зелёным травяным сыром.

– Как мило, папа, что я хоть раз застаю тебя дома в такой час! – промолвила она, захватывая салфеткой горячее яйцо и вскрывая его ложечкой.

– Я сегодня поджидал нашу соню, – отозвался консул, попыхивая сигарой и настойчиво постукивая по столу сложенной газетой. Консульша неспешными, грациозными движениями завершила завтрак и откинулась на спинку дивана.

– Тильда уже хлопочет на кухне, – продолжал консул со всей значительностью, – и я бы тоже давно пребывал в конторе, если бы нам с матерью не надлежало переговорить с нашей дочуркой по одному весьма важному делу.

Тони, с полным ртом хлеба с маслом, перевела взор с отца на мать – со смесью любопытства и испуга.

– Поешь сперва, дитя, – мягко вставила консульша. И когда Тони всё же отложила нож, воскликнув: – Говори же тотчас, папа, умоляю!

– Поешь, – повторил консул, не прекращая своей игры с газетой.