Есть, конечно, и те, у кого уже ничего не растёт. И цветы, если и есть, то какие-нибудь искусственные, но ставят такие, чтобы похожи на настоящие были, но за которыми ни ухода не надо, ни полива.

Но есть, конечно, у которых уже и искусственных растений в доме нету.

Чем дальше жизнь идёт, тем дальше люди от природы отрываются. И ничего с этим не сделаешь. Это развитие, ну вот оно такое. В сторону искусственного интеллекта, в сторону компьютеризации, в сторону высоких технологий. И подальше от земли, подальше от духов, подальше от истории нашей, от предков. От того, что когда-то сделало человека человеком.

Но не мне судить о том, правильно это или неправильно. Это есть, это факт. А с фактом что нужно делать? Правильно! Его нужно либо принять, как он есть, либо объяснить. Возможно, в процессе и опровергнуть, почему бы и нет. Лишь игнорировать бессмысленно.

Объяснений у меня тысяча, но толку от них нету никаких. Поэтому я в глубине души просто принимаю, что это так. Изменить это не получится уже, да и надо ли менять? В конце концов, все эти новые технологии нам жизнь здорово облегчили.

Да, что-то мы потеряли, и что-то потеряли очень важное, что-то потеряли безвозвратно, но и что-то приобрели взамен. В любом случае, жизнь — это изменения, и пока изменения есть, есть жизнь. А уж какие это изменения и какая это жизнь, это дело третье.

А Пётр Алексеевич продолжает рассказ:

— Был я домовым. И дом где-то на месте Барнаула стоял давным-давно. И был я хорошим домовым, заботливым, хозяйственным. Не дом был, а полная чаша. А потом тут начали строить заводы, а вокруг них — город. Мой дом разобрали по брёвнышкам, освободили место для плавильных печей. А сами брёвна в топку пошли. Так я лишился дома. Но я не захотел уходить с этого места. Потому что считал… то есть, сразу понял, что всё это прогресс. И ещё понял, на этом развитие не остановится. И развитие — это очень хорошо! Но также осознал, что нельзя людям окончательно рвать все ниточки. Потому что, если все ниточки, связывающие их с прошлым, связывающие их с землёй, будут оборваны, то и человек может настолько сильно измениться, что уже не будет в нём вот той духовной человеческой составляющей. Перестанет быть человеком. Станет кем-то другим, но человеком… Человеком быть перестанет.

Слова Петра Алексеевича как-то так отзывались в душе, резонировали. Как может резонировать только чистейшая истина.

Мы сидели, слушали его и пили чай с земляничным вареньем, которое не заканчивалось в вазочке. Да и чай в чашках тоже не заканчивался.

А Пётр Алексеевич тем временем продолжал:

— Когда начинаешь про это говорить, то как-то… всё это высокопарно звучит. Но, по сути, так оно и есть. А потому я взял современное имя, сделал себе документы, и стал среди людей жить. И всячески мотивировать их сохранять традиции, изучать своё прошлое, свою историю. Чтобы не забыли, чтобы хранили, чтобы что-то передали своим потомкам.

— Сделали документы? — насторожился Дима, всё-таки он профессионал в своём деле.

— С волшебством чего б не сделать? — усмехнулся Пётр Алексеевич и достал из воздуха паспорт, в котором были и фотография, и остальные данные Димы, кроме имени. Вместо Диминых имени и отчества там значилось Марфа Архиповна.

Дима аж завис, изучая паспорт. Пётр Алексеевич смотрел на него и улыбался.

Спустя приличное время Дима выдохнул:

— Не отличить от подлинного.

— А то ж! — усмехнулся Пётр Алексеевич и по щелчку его пальцев новоявленный паспорт тут же исчез.

Я думал, Дима насторожится и как-то иначе отреагирует на это, но в его глазах появился восторг. Хотя я видел, промелькнула и тревога.

— Так как же вас не разоблачили? — спросил Саня. — Вы ж поди и не старели?

— Понятно, что наступило время, когда люди стали обращать внимание на то, что я не старею, — усмехнулся Пётр Алексеевич. — Пришлось поменять внешность, квартиру, документы, место работы. С волшебством это не сложно. Но я оставался на этом месте и продолжал своё главное дело. И таким образом дошёл до того, что стал работать в политехе, вести этот клуб «Любителей фольклора».

— И что, никуда не переезжали? — спросил Дима.

Пётр Алексеевич покачал головой:

— Я ж домовой! Моя сила в доме, где я живу. Ну или в месте, какое от дома осталось.

Рассказывает он, а я чувствую: есть за этим что-то ещё. Не всё он рассказал. Потому что пусть мы и выяснили, кто он такой, но до тайны исчезновения Кати, Лены и, главное, Зарины мы ещё не добрались. А в том, что он связан с этими девушками, я уже не сомневался. Да и опять же, его вопросы моей Анюте про то, действительно ли она видела домового или придумала, они же никуда не делись.

Да и по виду Петра Алексеевича чувствуется, что история не закончена. Нахмурился он. Понятно, что сейчас перейдёт к другой части своей истории.

То есть, пока он рассказывал про себя, то просто рассказывал, как рассказывает человек, ностальгирующий о том, что его грело в прошлом, вдохновляло, что ему помогало жить, существовать, что было его мечтой, помогало ему двигаться.

Вроде, открыто поделился, но осталась недосказанность.

Естественно, мы втроём сидим, ждём продолжения. И интересно так, как будто книгу захватывающую читаем или кино приключенческое смотрим.

Пётр Алексеевич помолчал немножко и говорит:

— Вы сказали, что исчезновение девушек расследуете…

Мы сразу же подобрались, потому что, по сути, мы пришли сейчас к тому моменту, из-за которого вообще всё это закрутилось.

А Пётр Алексеевич продолжил совсем другим тоном:

— В ранешние времена я сам смог влиться в мир людей и жить среди них, неся свою миссию, чтоб сохранить историю. Но не все духи смогли это сделать. А потому я начал помогать другим духам… Домовым, банникам, овинникам, чурам, анчуткам и остальным приспособиться к новому миру. Переквалифицироваться в складовые, цеховые, подъездные, в домовых многоэтажек вот… Переселиться и адаптироваться к новой жизни. Как-то принять новую жизнь. Не у всех это получалось сразу, кому-то пришлось хорошенько потрудиться. А кто-то так и не смог приспособится. Кто не смог приспособиться, те исчезли. А вместе с ними ушла и память предков, по крайней мере её часть. Исчезают духи, и люди начинают отрываться от истоков. В результате мир начинает рушиться. Потому как только духи могут скрепить мир. Поэтому я связи с миром духов не терял.

Пётр Алексеевич замолчал.

И мы втроём тоже молчали. Не знаю, как мужики, а меня слова этого домового без дома несколько потрясли. Никогда раньше я не смотрел на жизнь вот так. А тут как будто жил в плоском мире, и вдруг увидел, что мир оказывается объёмный.

А Пётр Алексеевич помолчал немного и вдруг сказал жёстко:

— В последнее время всё чаще и чаще стали происходить странные ситуации. Странные вещи начали происходить. Начали исчезать духи. Не так, как исчезают те, кто не смог приспособиться, а внезапно.

Сказал, значит, и замолчал.

И тут до меня дошло, что древесница-то и есть дух. Получается, и она исчезла? Раз леший попросил найти её. А потому я спросил:

— Что значит начали исчезать?

Пётр Алексеевич глянул на меня, потом тяжело вздохнул и говорит:

— А то и значит, пропадать начали. И не просто там уходить или ещё как-то там меняться, а именно пропадать. А ведь духи…

Но я перебил его:

— Как вы это узнали?

Он отвечает:

— Всё очень просто. С какими-то духами я поддерживал связь, и они вдруг исчезли. Внезапно. Без предупреждения. Без видимой причины. Вчера был, а сегодня нету. И самое главное… Духи — они ведь носители волшебства. И когда дух исчезает, то волшебства становится меньше. А тут духи исчезают, а волшебства меньше не становится. Будто кто-то похищает их и отнимает у них волшебство, прежде чем…

— Древесница тоже исчезла? — вырвалось у меня до того, как я успел осмыслить свой вопрос.

Пётр Алексеевич вздрогнул и внимательно посмотрел на меня, прежде чем ответить.