Он вынырнул из этой своей тоски, куда его тёмный властелин загнал. Посмотрел на меня, потом опустил голову, посмотрел на Соловку, и тут я вижу: а у него пальцы дрогнули, и он давай Соловку за ухом почёсывать.

Ну, думаю, круто, достучался я до мужика-то! И дальше ему щебечу, мол, как щенка выращивать лучше, чтобы его бабы и этого не испортили, что не стоит, наверное, в квартире держать, может, деревенский дом какой прикупить, ему же, в принципе, это по карману, он директор завода, наверняка, сможет на какой-нибудь деревенский домишко наскрести. Сделает там псарню, наймёт человека, чтобы за собаками следил… В общем, зубы заговариваю, отвлекаю от его тоски, показываю, что жизнь не закончилась.

Болтаю, несу от фонаря всё как есть. Куда душа катится, туда и катится, то и говорю. Но смотрю, оттаивать начал мой товарищ, жизнь в глазах появилась, улыбка едва заметная обозначилась.

Ну, думаю, всё отлично прошло.

Ещё немножечко поболтал, и тут Саня стряхнул с себя оцепенение.

— Тьма поймала? — спрашивает.

— Ага, — говорю. — Она самая.

Саня ничего не сказал, кивнул только.

А я про себя думаю: ну, отлично, всё, работаем дальше. Теперь Диму найти надо. С Димой-то не просто будет. Саня-то человек более открытый, у него мечта на поверхности, я знал о ней. А вот с Димой-то придётся повозиться, особенно с его фобией, которую все работники службы безопасности имеют. До него достучаться будет сильно сложнее, но у меня и на этот счёт решение есть. Не зря же столько общались.

Как только увидел, что Саня более-менее в себя пришёл, говорю:

— Ну что, пошли Диму искать?

Он говорит:

— Спасибо, друг.

— Ты вообще как? — спрашиваю.

— Жить буду, — отвечает. И спрашивает: — А Соловка действительно потекла?

Я засмеялся и отвечаю:

— Будь спокоен! Когда время придёт, ты первый выберешь себе щенка! Самого лучшего!

Саня хмыкнул и повторил:

— Спасибо.

— Да ладно, свои люди. Ты мне что-то помогал, я тебе что-то помогаю, нормально.

Саня кивнул, принял мой ответ. Ну, а что? Для человека, который такую должность занимает, для него такие слова имеют вес. Хотя на самом деле я помогал-то ему не потому, что он когда-то что-то для меня делал, а просто потому, что… ну, потому что вот… не мог я пройти мимо! Друг он мне! И Саня это понимает.

Ну и чтобы не разводить тут сантименты, я присел перед Соловкой:

— Соловка, надо Диму найти.

Она снова хвостом вильнула и решительно так пошла. И мы с Саней следом за ней. Я-то за поводок держу. Но и Саня тоже… Наверное, побоялся потерять нас, потому как мы с Соловкой для него стали такой точкой опоры. В общем, он тоже за поводок прицепился. Так и пошли.

Идти пришлось прилично, ещё дальше, чем было от входа до Сани. За это время, пожалуй, можно было на улицу выйти и весь город насквозь пройти, вот. Но я уже понимал, что тьма играет с нами. А потому не сдавался. Шёл и шёл. И Саня со мной.

В конце концов, Соловка остановилась, и я даже не сразу понял, из-за чего. Ну, как бы, Диму-то перед собой не вижу.

А потом взгляд-то вниз опустил, а там маленький мальчик сидит, колени обнял и раскачивается, несчастный такой. Думаю, ну, капец, приплыли.

То есть, получается, Дима провалился куда-то в свои детские воспоминания.

А я так-то не психотерапевт! Хотя сразу понял, о чём он сейчас переживает, за что именно подцепил его этот гад тёмный дух. Делился как-то Дима своей болью…

Отдал я поводок с Соловкой Сане, а сам присел на корточки рядом с Димой и так аккуратно потрогал его за плечо, ну и спрашиваю:

— Ты хотел защитить маму и не смог?

Он кивает.

Говорю:

— Ты мечтал в детстве, что станешь начальником службы безопасности и сможешь всех мразей к ногтю прижать.

Он снова кивает. И такая безнадёга во всей позе, что удавиться хочется.

Я прожил шестьдесят лет и понимал его боль. Ну, и говорю:

— Получилось, что реальность немножко не такая, как ты представлял в детстве.

Дима поднял на меня глаза, а в глазах слёзы отчаяния и беспомощности.

Ну, а я что? Снимаю с плеча чехол с ружьём, достаю ружьё, достаю патрон с дробью на зайца из нагрудного кармана, заряжаю, протягиваю ружьё пацану и говорю ему жёстко так, по-мужски:

— Хотел защитить? Вот тебе ружьё, бери и защищай!

Я, конечно, рисковал, когда давал ружьё человеку явно в неадекватном состоянии. А то, что под воздействием тьмы у него состояние неадекватное, это хоть кому понятно.

Но, с другой стороны, во-первых, я верил в своего товарища. Слишком уж Дима рассудительный, спокойный, глупостей не наделает. А с другой стороны, я душой чувствовал, что так надо.

Бывает какие-то события травматические в детстве произошли и остались незавершёнными. И это потом трагедия на всю жизнь. Кому-то жизненный выбор определяет, а кого-то и ломает. Но бесследно ни для кого не проходит.

Диму не сломала, но занозой в сердце осталась. А этот сволочь, тёмный дух, тёмный властелин, за эту занозу и потянул.

Мальчишка этот маленький так недоверчиво смотрит то на ружьё, то на меня. А я прям протягиваю, и говорю жёстко:

— Бери, что смотришь?

И он начал вставать. В глазах решимость начала появляться. И чем больше он встаёт, тем сильнее взрослеет. И когда уже окончательно поднялся, я увидел перед собой Диму такого, каким я его знаю.

Он взял ружьё, осмотрел его опытным взглядом охотника, который не первый раз держит в руках огнестрел. Осмотрел ствол, заглянул, что заряжено, снял с предохранителя.

А потом с решительным видом поднял ружьё, прицелился куда-то во тьму и выстрелил. Было даже ощущение, что выстрелил прямо во тьму.

Грохот раздался, я вам скажу, нешуточный.

А вслед за грохотом пронеслось:

— Хуууу…

И… тьма исчезла.

Уж не знаю, в кого там стрелял Дима, но в свою тьму попал точно.

Дима спокойно так посмотрел на все эти механизмы, на ленты транспортёрные, на двигатели, на гудение, вибрации, на всё, что нас окружало. Потом на меня, на Саню, на Соловку. Потом поставил ружьё на предохранитель, взял у меня чехол, засунул ружьё в чехол и протянул мне:

— Спасибо.

Ну, а что? Спасибо и спасибо. Я кивнул, забрал ружьё и на плечо повесил.

А тут и Пётр Алексеевич так, с опаской, заглядывает в двери…

Пётр Алексеевич заглядывает в дверь и говорит:

— Похоже, ушёл тёмный дух, не чувствую я его больше.

— Раз не чувствуешь, — говорю, — давай, дуй сюда, веди нас к древеснице и к Кате с Леной.

Пётр Алексеевич засуетился, осторожно перешагнул порог, готовый чуть что сразу же рвануть обратно. Огляделся, приободрился и чего-то там зашептал.

И на месте, где эти механизмы-то огромные, которые поднимают зерно наверх для сушки, вдруг появляется такая зелёная арочка. И воздух оттуда такой приятный, домашний, свежеиспечённым хлебом, парным молоком и ароматным мёдом пахнет. Так по-домашнему, так хорошо, так душевно.

Пётр Алексеевич, значит, открыл эту арочку и говорит:

— Ну что, пойдёмте?

И шагнул внутрь первым.

Ну, а нам что? Мы столько всего проделали, и не увидеть, что там, за этой арочкой? Переглянулись, и Соловка впереди, а мы следом, прошли за Петром Алексеевичем.

А там, да, действительно, речная протока — Ковш, мельница старинная стоит. Около неё зернохранилище довольно-таки крупное, но по сравнению с элеватором, конечно, так себе. Неподалёку домик такой, аккуратный. Не сказать, чтобы очень большой, но и не маленький. На высоком фундаменте, чтобы, если вдруг там наводнение какое, весенний паводок там или когда коренная вода пойдёт… Вода ж в Оби поднимется, и в Ковше поднимется, сообщающиеся сосуды, как никак. Так вот, дом на высоком фундаменте, чтобы как бы вода ни поднялась, а дом не затопило. И всё вокруг сделано так, с учётом вот этих возможных паводков. Дом такой добротный, хороший.

Зашли мы в это место, прошли к дому, зашли в дом. И такое ощущение, будто в солнечное детство вернулся, хорошо так!