Я обходил другие таверны, надеясь наняться вечерним музыкантом, но везде получал один и тот же ответ. Трактирщики смотрели на мои пунцовые, распухшие и до сих пор ноющие после кухни пальцы, на жирные пятна на манжетах камзола и качали головами. Без патента Гильдии искусств или хотя бы приличного внешнего вида со мной никто не хотел иметь дел.

К исходу вторых суток я дошёл до ручки. Живот скручивало от голода, голова кружилась, а пальцы на клавишах едва двигались от холода и усталости. Я сидел на каких-то ящиках в глухом тупике, баюкая на коленях аккордеон, и злобный, циничный аристократический ум лихорадочно искал выход.

Именно тогда, в этот момент абсолютного отчаяния, меня наконец-то осенило.

Я вспомнил, как затих зал «Золотого Копыта», когда я начал играть. Вспомнил, как все эти пьяные наёмники, грузчики и торговцы вылупили на меня глаза, разинув рты от удивления и наглости крылатого демона с аккордеоном. Они смотрели только на меня.

Моя музыка в первозданном виде в этих трущобах не стоила и ломаного гроша. Но я вполне мог позволить себе сменить репертуар. Я был рождён для того, чтобы устраивать шоу и приковывать к себе взгляды. А шоу — это лучшее средство для того, чтобы заставить толпу разинуть рты. Если трактирщики Нижнего квартала не хотят платить мне за изящество баллад Верхнего города, я заставлю толпу платить за зрелище, ну или хотя бы за похлёбку.

Так что, недолго думая, я зашёл в первый попавшийся на пути трактир. Это заведение было чуть чище и респектабельнее, чем «Золотое Копыто», а значит, и публика здесь собиралась при деньгах, готовая раскошелиться на хорошего музыканта.

Я вошёл в душный, полутёмный зал, пропахший жареной свининой и кислым элем, собираясь предложить трактирщику свои услуги, и сразу же занял позицию у стены, бегло осматривая присутствующих. Интуиция сработала мгновенно. В дальнем углу, у самого прохода к выходу, сиротливо жалась фигура в глубоком сером капюшоне. Из-под полы свободного плаща едва заметно виднелся подол серого платья, но главное было не платье, а движения. Я бы узнал этот силуэт из тысячи, даже если бы она завернулась в рогожу. Это была та самая ведьма.

Я хотел было сразу подойти к ней и съязвить по поводу нашей новой встречи, но вовремя прикусил язык. Ведьма явно была при деле. Она замерла, вытянувшись как струна, а её взгляд был намертво прикован к жирному, изрядно подвыпившему купцу в добротном кафтане с меховой оторочкой, который громко хвастался перед собутыльниками удачной сделкой и то и дело хлопал по тугому, тяжело отвисающему кошельку на поясе.

«Ну-ну, посмотрим на профессионалку в действии», — подумал я, решив остаться в тени и просто понаблюдать со стороны, раз уж судьба снова столкнула нас.

Купец грузно поднялся из-за стола и, покачиваясь, направился прямо к уборным — то есть мимо Алессии. Я видел, как её пальцы расслабились, совершая едва заметные, плавные микродвижения. Воздух вокруг неё неуловимо дрогнул, потянулись тонкие, призрачные нити ведьминской силы, сплетая морок отвлечения внимания. Купец на ходу рыгнул и на секунду отвёл взгляд в сторону, ловя ложную тень от настенного рожка. Её рука уже изящно, бесшумно скользила к заветным шёлковым шнуркам его кошеля…

И тут я краем глаза заметил то, чего увлёкшаяся охотой ведьма физически не могла видеть из-за своего глубокого капюшона.

Один из местных вышибал — огромный громила с перебитым носом и дубиной наперевес — уже минуты три лениво наблюдал именно за этим узким проходом. Стоило купцу пошатнуться, а воздуху вокруг Алессии заискриться от магии, как намётанный, цепкий взгляд вышибалы мгновенно зафиксировал подозрительную фигуру в плаще. Громила подобрался, перехватил дубину поудобнее и сделал стремительный шаг вперёд. Ещё доля секунды — и её поймают за руку прямо в чужом кармане. В Нижнем квартале за такое без лишних разговоров сдали бы городской страже, а законники Верхнего города быстро оформили бы ей путёвку на королевские каторжные рудники.

Мозг сработал быстрее, чем включились остатки моего хвалёного аристократического воспитания. Спасать эту наглую девку было верхом идиотизма, но мысль о том, что её сейчас упекут за решётку, отозвалась внутри странным, болезненным уколом. Да и негоже позволять местным громилам распускать руки в присутствии мужчины, пусть даже этот мужчина сейчас по уши в проблемах.

Я сорвал чехол с аккордеона, на ходу вскинул инструмент наперевес и с размаху вылетел из тени прямо в узкий проход, наперерез вышибале и купцу.

Воздух над самым ухом Алессии разверзся диким, оглушительным, дребезжащим пассажем. Я рванул меха своего инструмента с такой силой, что монеты в кружках на соседних столах испуганно звякнули.

От этого внезапного звукового удара купец испуганно шарахнулся в сторону, ломая всю траекторию. Тонкий морок Алессии лопнул с тихим магическим хлопком, а её пальцы вместо тугого кошелька с размаху схватили пустоту. Вышибала, собиравшийся схватить её за шиворот, от неожиданности со всего маху врезался в меня — вот только я-то был готов к такому повороту событий.

— Добрый вечер, честные господа! — заорал я своим самым наглым, надтреснутым и издевательски-весёлым голосом, изо всех сил перетягивая всё внимание зала на себя. — Не подкинет ли благородный купец пару монет бедному, непризнанному музыканту на пропитание, сухие струны и чарку доброго эля⁈

Купец, едва удерживая равновесие, уставился на меня наливающимися кровью глазами. Я стоял прямо перед его носом, перегородив узкий проход своими широкими кожистыми крыльями, и умудрился со всего размаху наступить ему тяжёлым сапогом прямо на ушибленную ногу.

— Ты что творишь, крылатое отребье⁈ — взревел боров, хватаясь за пальцы ноги. — Какого чёрта ты ко мне лезешь со своей дурацкой шарманкой⁈ Вышибалы! Куда вы смотрите⁈

Вышибала с перебитым носом, которого я так удачно заблокировал своим телом, уже очухался и яростно хватал меня за плечо. Алессия, стоящая в полушаге, замерла, и под капюшоном я успел поймать её взгляд — чистая, первородная, клокочущая ярость. Она явно решила, что я сделал это специально, чтобы сорвать ей куш, и совершенно не поняла, что я только что спас её от кандалов.

— Позвольте, почтенный, это не шарманка, это изысканный инструмент высокого искусства! — нагло парировал я, делая вид, что пытаюсь галантно раскланяться перед разъярённым купцом.

При этом я умышленно, со всем возможным размахом расправил своё широкое кожистое крыло и задел им тяжёлый поднос проходящего мимо слуги.

Эффект превзошёл все ожидания. Глиняные кружки с грохотом полетели на пол, разбиваясь на мелкие осколки и заливая пенистым, вонючим пивом сапоги купца, пол и подол серого плаща Алессии. В зале мгновенно поднялся невообразимый гвалт. Завсегдатаи начали улюлюкать и свистеть, кто-то уже лез в драку в дальнем углу. Я продолжал с самодовольной ухмылкой растягивать меха, выдавая какие-то безумные аккорды, краем глаза наблюдая, как второй вышибала с дубиной наперевес уже выдвигается из-за стойки.

Главное было сделано: про Алессию все забыли. В этой суматохе она была всего лишь случайной прохожей, подозрительной фигурой в плаще, которая просто крутилась рядом. Очевидно, что никто вообще не собирался разбираться, кто прав, а кто виноват в этой суматохе. Один из вышибал цепким, намётанным взглядом мазнул по ней, но перехватывать за шиворот начал уже меня.

— На выход. Оба! Задолбали, сладкая парочка, блин! — рявкнул разъярённый трактирщик, указывая на дверь. — Нечего мне тут клиентов пугать!

Нас выставили с позором. Снова. Из другого кабака!

Я летел спиной вперёд, успев в самый последний момент чудом прижать к груди аккордеон и уберечь инструмент от удара. С глухим стуком я приземлился в грязную лужу подворотни. Рядом со мной со всего размаху шлёпнулась Алессия, смачно ударившись локтем о неровные булыжники мостовой. Её серый плащ безнадёжно промок, платье покрылось уродливыми пятнами жидкой глины, а кошелёк купца так и остался недосягаемым там, в зале.