Мой чемодан с грохотом полетел вниз по ступеням, раскрывшись от удара. На чистый мрамор вывалились мои немногочисленные рубашки, сменные сапоги и книги. Я инстинктивно прижал к себе аккордеон, радуясь, что хотя бы он остался при мне, невредимый, пока мои пожитки сиротливо раскатывались по холодному камню под злорадный смех гнома.

— Эй! — яростно крикнул я, но тяжёлая дубовая дверь с хрустальными вставками уже захлопнулась прямо перед моим носом. Сухо щёлкнул замок.

Я остался стоять на улице в безжалостных лучах утреннего солнца. Вокруг сиротливо валялись мои пожитки, в кармане издевательски звякали три медных гроша, а из окон верхних этажей уже вовсю начали поглядывать любопытные постояльцы, проснувшиеся к раннему завтраку. Гордость, которая ещё пыталась трепыхаться где-то в районе рёбер, окончательно сдохла и затихла. Сил злиться не было. Сил спорить и ломиться обратно — тем более.

Кое-как запихав вещи обратно в чемодан и привычным движением закинув ремень аккордеона на плечо, я поплёлся в сторону городского парка. Это было единственное место в округе, где меня никто бы не стал трогать.

Раньше, сидя в дорогих ресторанах с приятелями и лениво прихлёбывая коллекционное вино, я бы над подобной ситуацией просто посмеялся. Обязательно выдал бы какую-нибудь высокопарную чушь о том, что спать под открытым небом, под ласковым светом солнца или лун — это невероятно романтично, свободно и поэтично. Настоящий удел истинных художников, бунтарей и вольных философов.

Сейчас мне было совершенно не до смеха. Вся грёбаная романтика улетучивалась ровно в тот момент, когда твоя задница опускалась на жёсткую деревянную лавку в самом дальнем, заброшенном углу парка, а утреннее солнце начинало нещадно припекать, постепенно превращая подсыхающий на камзоле кухонный жир «Пьяной Мантикоры» в удушливую, вонючую корку.

Весь этот бесконечный день прошёл для меня как в полубреду. Спать под открытым небом, когда вокруг чинно гуляют благообразные горожане, няньки с орущими детьми и высокомерные дворяне — то ещё удовольствие. Мне приходилось сжиматься в комок, накрываться собственными крыльями, как куцым одеялом, и глубже прятать лицо в воротник, молясь только об одном: чтобы меня, упаси Бездна, не узнал кто-то из прежних светских знакомых.

Прохожие брезгливо косились на оборванного, грязного демона. Пара бродячих собак проявила ко мне излишне нездоровый интерес, привлечённая заманчивыми кухонными запахами наваристого супа, а городская стража дважды бесцеремонно будила меня грубыми пинками по сапогам, требуя «не портить своим присутствием вид приличного места». Я сквозь зубы бормотал невнятные извинения, перетаскивал чемодан на другую лавку, в густую тень раскидистых старых дубов, и снова проваливался в тяжёлое, рваное забытьё. Голод противно и настойчиво сосал под ложечкой, а в голове упрямым хороводом крутились холёные лица «лучших друзей». Тех самых, которые ещё неделю назад клялись мне в вечной верности.

Вечер застал меня в «Золотом Копыте».

Кое-как отмывшись на закате в холодном общественном фонтане Нижнего квартала под удивлённые и подозрительные взгляды местных нищих, я окончательно понял, что надо что-то делать. Возвращаться на кухню к Громыху, подставлять шею под его крики я не хотел. Мои руки до сих пор были пунцово-красными, распухшими и ныли так, словно по пальцам со всего размаху прошлись кузнечным молотом. Мыть посуду я больше не мог физически, пальцы попросту отказывались сжиматься. Значит, оставался только один жизнеспособный путь — зарабатывать тем, что у меня всегда получалось лучше всего. Своей врождённой наглостью и музыкой.

Я занял круглый столик в самом центре зала, чтобы меня было хорошо видно со всех сторон. Мой наглый, высокомерный аристократический взгляд никуда не делся, несмотря на откровенно потрёпанный вид и жирные пятна на манжетах камзола. Спесь — это единственное, что у меня осталось от прошлой жизни, и я собирался нести её как знамя до самого конца.

Я неторопливо расстегнул кожаные ремни, вытащил свой аккордеон и положил его на колени. Пальцы едва слушались, подушечки горели от прикосновений к клавишам, но стоило мне растянуть меха и выдать первую, издевательски-весёлую балладу, жёстко высмеивающую столичных баронов и их добродетельных святош-жён, как зашумевший было зал притих. Мой хриплый, с приятной поволокой голос отлично подходил к этой мрачной кабацкой атмосфере. Местный сброд по достоинству оценил иронию. К концу третьей песни на мой столик полетели первые медные монеты и даже пара увесистых серебряных, а прижимистый трактирщик милостиво выставил мне кружку паршивого, изрядно разбавленного эля.

Я сидел, вальяжно откинувшись на спинку шаткого деревянного стула, лениво потягивал это кислое варево и изо всех сил делал вид, будто нахожусь на королевском приёме, а не в притоне. На самом деле внутри меня всё буквально сжималось от глухой, ядовитой ярости на весь этот несправедливый мир. Я мысленно проклинал своего высокомерного отца и фальшивых дружков.

Вокруг меня привычно кипела жизнь: наёмники хрипло спорили о новых контрактах, портовые грузчики орали дурными голосами, требуя ещё мяса, а в дальнем углу кто-то уже вовсю увлечённо чистил друг другу физиономии. Для них я пока оставался забавной диковинкой, «принцем помоек», упавшей звездой, над которой можно было злорадно посмеяться, но трогать которую опасались из-за моего слишком непредсказуемого и гордого вида.

И вдруг среди всей этой серой, грязной и вонючей массы завсегдатаев мой взгляд наткнулся на нечто совершенно невообразимое.

Яркое, кричащее, вызывающее пятно. Красное платье.

Алессия Ворн

Яростный марш по лужам Нижнего квартала — сомнительное удовольствие, особенно когда на тебе лучшее платье из всех, что остались, а подол безжалостно собирает всю уличную грязь. Но я не могла остановиться, я буквально летела по тёмным, залитым дождём переулкам, подальше от «Золотого Копыта» и этого невыносимого, наглого рогатого нищеброда. Каблуки со злостью цокали по скользкой мостовой, а внутри меня всё клокотало от дикого, удушливого бешенства.

Меня — Алессию Ворн, профессионалку, которая способна обчистить заносчивого купца, пока тот моргает, — так глупо, топорно обвели вокруг пальца! Я потратила целый вечер, рисковала быть пойманной ищейками Гильдии магов, и всё ради парня, у которого за душой звенели два несчастных медяка и старая пуговица. Демоны. Все они абсолютно одинаковы. Холёные, заносчивые лжецы, даже те, кого с позором вышибают из кабаков прямо на твою несчастную голову.

Ввалившись в свою каморку, я с омерзением стянула испорченное грязное платье. В углу противно пахло плесенью и влажным бельём, отсыревшим от вечных дождей. Осень в этом году выдалась особенно мерзкой. Вытряхнув на стол остатки монет — те самые три серебряных и горстку медяков, — я поняла, что ситуация критическая. До конца недели я попросту не дотяну. Платить за жильё было нечем, старик-домовладелец уже дважды намекал, что выставит мои пожитки на мостовую, а золото Лоренцо под половицей трогать нельзя было из принципа. Мне нужно новое дело. Срочно. И чем быстрее, тем лучше.

Вот только всё равно пришлось сутки отсидеться дома для того, чтобы удостовериться, что этот рогатый монстр не настучал на меня — с этих тупых аристократов станется. Но на вторые сутки я всё же решилась высунуть голову из убежища.

В «Золотое Копыто» я, разумеется, больше ни ногой, это было бы слишком рискованно. Для новой попытки я выбрала «Сытый Вепрь» — таверну чуть более приличную, но всё ещё находящуюся на самой окраине Нижнего квартала, где уличная стража редко заглядывала в тёмные углы, предпочитая патрулировать более сытые районы.

На этот раз я подготовилась максимально тщательно, учтя все прошлые ошибки. Никаких вызывающих нарядов, привлекающих ненужное внимание. Простое неброское платье серого цвета, свободный глубокий плащ, полностью скрывающий лицо, и абсолютная ведьминская концентрация. Я заняла позицию у стены, стараясь слиться с неровными тенями от факелов.