Ксавий Вельдмар

Алессия Ворн уходила красиво. По крайней мере, она явно пыталась сделать свой уход максимально гордым и независимым: высоко вскинутый подбородок, летящий силуэт, яростный стук каблуков по скользким булыжникам и это её хлёсткое, брошенное на прощание «Невелика потеря!».

Я остался стоять в глубокой тени переулка у «Золотого Копыта», криво ухмыляясь ей вдогонку. С моим дворянским самолюбием ещё никто и никогда не разговаривал в подобном тоне. Обиженная, обманутая в лучших криминальных ожиданиях ведьма. Подумать только, она рассчитывала найти в моём кошельке золото Верхнего города!

Я запустил руку в карман камзола и тоскливо пересчитал пальцами его убогое содержимое. Два несчастных медяка и старая, сорванная кем-то пуговица. Всё, что осталось от Ксавия Вельдмара, третьего сына барона, после того как его с треском выставили из семейного особняка, а сегодня утром — ещё и из гостиницы.

Дождь припустил с новой сырой силой, и крупные холодные капли застучали по натянутому чехлу аккордеона за моей спиной, напоминая о том, что лето уже безвозвратно сменилось осенью. Ноги после безумной ночной смены у кухонного корыта всё ещё ныли так, словно их пропустили через давилку для винограда. Но самым позорным и невыносимым балластом сейчас был мой огромный, обитый дорогой телячьей кожей дорожный чемодан. Тот самый, который хозяин гостиницы так любезно спустил вслед за мной по мраморным ступеням. Таскаться с этой монументальной дурой по грязным, заваленным нечистотами закоулкам Нижнего квартала было не просто глупо — это было форменным самоубийством. Для местных банд я сейчас выглядел как ходячий, сияющий в темноте транспарант с надписью: «Ограбьте меня, пожалуйста, я благородный идиот».

— Ну и катись, — негромко пробормотал я в пустоту переулка, имея в виду скрывшуюся за углом ведьму. — Пропаду я без тебя, как же.

Реальность, впрочем, не разделила моего оптимизма. Желудок отозвался наводящим тоску урчанием, а промокшие, помятые крылья за спиной отчаянно требовали тепла. План «переночевать на лавочке в парке» окончательно накрылся из-за дождя. Нужно было срочно искать крышу над головой и нормальную еду, пока я окончательно не заболел.

Я покрепче перехватил ручку чемодана и, с трудом волоча ноги, поплёлся в сторону бурлящего даже ночью центра Нижнего квартала — туда, где у подножия старой крепостной стены раскинулась знаменитая городская барахолка, работавшая круглосуточно.

Рынок встретил меня удушливым запахом дешёвого табака, мокрой шерсти и пережаренного сала. Вороватого вида торговцы кутались в засаленные плащи, уныло разложив свой товар прямо на расстеленных рогожах под дымящими факелами. Я подошёл к самому крупному навесу, над которым покачивалась вывеска с изображением весов и толстой крысы. За прилавком сидел старый, плешивый гном с цепкими глазами-щёлками и острой бородкой.

— Чего надо, парень? — проскрипел он, мазнув брезгливым взглядом по моему грязному, пахнущему кухонным жиром камзолу. — Побирушкам не подаю. Вали к храму.

Вместо ответа я с глухим стуком водрузил чемодан на прилавок и откинул тяжёлые медные защёлки. Крышка расмахнулась, являя миру содержимое моей прошлой жизни. Торговец прищурился, и в его глазах на мгновение блеснул профессиональный, хищный огонёк.

— Распродажа, — коротко и максимально равнодушно выговорил я, хотя внутри всё сжалось от жгучего, удушливого стыда. — Оптом. Мне нужны наличные. Прямо сейчас.

Гном неторопливо, со знанием дела начал перебирать мои вещи своими короткими, толстыми пальцами с грязными ногтями. Каждая вещь, к которой он прикасался, была напоминанием о балах, светских приёмах и беззаботной юности. Вот сменные сапоги из мягчайшей кожи тонкой выделки. Вот три сорочки из тонкого столичного шёлка с кружевными манжетами — сейчас слегка помятые, но всё ещё безумно дорогие.

— Тряпки, — выплюнул гном, швыряя рубашки обратно. — В Нижнем квартале в таком только в сточную канаву падать. Кому я их продам? Эльфам-извращенцам? Сапоги неплохие, но размер больно велик. А это что?

Он вытащил со дна чемодана три увесистых тома в кожаных переплётах с золотым тиснением — труды по древней демонической философии и истории рас, которые я забрал из отцовской библиотеки перед уходом. Фамильный герб Вельдмаров на обложках тускло заблестел под светом факела.

— Книжки… — гном покрутил их в руках, демонстративно вздыхая. — Читать у нас тут умеют единицы, да и те предпочитают долговые расписки. Ладно, парень. За всё это барахло вместе с чемоданом дам два серебряных и пять медяков. И это я ещё добрый сегодня, из уважения к твоим рогам.

— Два серебряных⁈ — у меня от возмущения перехватило дыхание, а хвост за спиной дёрнулся, едва не сметя стоявшую рядом керосиновую лампу. — Да тут одна только пряжка на чемодане стоит больше! А шёлк? А книги? Это редчайшие издания!

— Ну так и иди с этими редчайшими изданиями спать под дождь, — философски заметил гном, собираясь закрыть чемодан. — Очередь не занимай, аристократ хренов. Тут таких, как ты, каждый день пучок за медяк сдают. Берёшь монеты или катишься дальше?

Я посмотрел на его равнодушную, сытую физиономию, затем перевёл взгляд на темнеющие вдали холодные подворотни. Гордость, которая ещё пыталась слабо брыкаться где-то в районе рёбер, окончательно затихла. Заткнулась.

— Давай сюда деньги, — процедил я сквозь зубы.

Через пять минут я вышел из-под навеса ростовщика, чувствуя себя абсолютно голым. У меня больше не было чемодана, не было сменной одежды, не было книг. Зато за плечами по-прежнему висел верный аккордеон, а в кармане приятно и весомо звякнули монеты.

Этого жалкого капитала мне хватило, чтобы снять на неделю крошечную, пахнущую дешёвым мылом и старой соломой каморку в сомнительном трактире на окраине. Там, наскоро проглотив тарелку обжигающе горячей похлёбки, я рухнул на кровать прямо в одежде. Аккордеон я положил рядом, накрыв его крылом, как единственное сокровище. В эту ночь мне не снилось ничего, кроме карих, насмешливых ведьминских глаз и вкуса дешёвого эля.

Следующие двое суток превратились в методичное, изнуряющее испытание на прочность. Полученные от ростовщика деньги таяли с пугающей скоростью, а новые брать было решительно негде.

В первую же половину дня я попытался честно заработать тем, что умел лучше всего — музыкой. Выбрал относительно оживлённый перекрёсток недалеко от рынка, вальяжно прислонился к стене дома, расстегнул ремни и выдал одну из своих лучших баллад — лёгкую, кружевную мелодию Верхнего города с тонкими, ироничными намёками на добродетель столичных графинь.

Местная публика мою иронию не оценила от слова «совсем». Мимо меня сплошным серым потоком шли хмурые портовые грузчики, замотанные в шали прачки и оборванные подмастерья. Им не было дела до столичных графинь. Какой-то одноглазый орк в засаленном кожаном фартуке остановился, послушал пару минут, а затем смачно сплюнул прямо мне под ноги.

— Эй, крылатый! — гаркнул он. — Завязывай выть, уши вянут. Завёл бы чего повеселее, про кабак да про девок, а эту свою занудную тягомотину оставь для покойников.

К концу второго часа в моём пустом чехле сиротливо лежала одна-единственная медная монетка, да и та оказалась гнутой. Хуже того, ближе к вечеру ко мне ленивой, покачивающейся походкой приблизились трое местных громил с короткими дубинками за поясами. Старший из них, щербатый парень с татуировкой в виде кости на шее, многозначительно поиграл оружием.

— Слышь, музыкантишко, — процедил он, разглядывая мой аккордеон хищным взглядом. — Райончик-то наш. За право шуметь делиться надо. С каждого выступления — половину нам. А если инструмента лишиться не хочешь, так и всё отдашь.

Мне стоило огромных усилий не сорваться на боевую демоническую магию, которая в Нижнем квартале мгновенно привлекла бы внимание и обеспечила бы меня кучей проблем. Я сквозь зубы наговорил им кучу фальшивых любезностей, заверяя, что это было лишь разовое недоразумение, быстро собрал инструмент и ретировался вглубь переулков.