На кухне было жарко, душно и воняло старым жиром, горелым мясом и потом. Повар — толстый орк с огромным ножом в руках — посмотрел на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Просто ткнул пальцем в огромное корыто, полное горы грязной посуды.

— Мой. До последнего блюдца. И чтоб блестело, как задница у эльфийской принцессы.

Я закатал рукава дорогого камзола, взял первую тарелку и погрузил руки в тёплую, жирную воду.

Это было… унизительно до тошноты.

Я, который ещё неделю назад ужинал за одним столом с баронами и графинями, теперь стоял в вонючей кухне и оттирал присохшие остатки еды с чужих тарелок. Руки быстро покраснели, спина начала ныть, а в голове крутилась одна и та же мысль:

«Как я до этого докатился?»

Я сглотнул вставший в горле ком, молча закатал рукава когда-то дорогого, шитого серебряной нитью камзола, который теперь выглядел жалко и нелепо. Сделал глубокий вдох, зажмурился и взял первую тарелку, погрузив руки в тёплую, покрытую склизкой серой плёнкой воду. Ощущения были такие, будто я добровольно сунул руки в помойную яму. Жир мгновенно облепил кожу, забился под ногти.

Это было унизительно. До тошноты. До глухого, бессильного скрежета зубов.

Чем я занимался? Оттирал ногтями присохшие, обгоревшие остатки чужого, полусырого мяса и чьих-то недоеденных каш.

Я мыл тарелку за тарелкой, кружку за кружкой, изо всех сил стараясь смотреть только на мыльную пену. Старался не думать о том, что ещё вчера — буквально вчера! — точно такие же оловянные кружки стояли передо мной на дубовом столе, а я, вальяжно откинувшись на спинку стула, требовал повторить эль. Тогда я был гостем. Веселым прожигателем жизни, у которого в кармане всегда звенело золото. Теперь я был прислугой. Самой низшей, бесправной, самой жалкой кухонной молью.

Сзади раздался хриплый, утробный смешок. Я обернулся. Повар-орк, наблюдал за моими мучениями, скрестив огромные волосатые руки на груди. В его маленьких свинцовых глазках светилось искреннее, злорадное удовольствие.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда увижу, как породистый сынок барона Вельдмара моет мою посуду, — пробасил он, сплевывая прямо на деревянный пол. — Жизнь — забавная штука, да, аристократишка? Вчера ты на коне, а сегодня твоя холеная рожа в моем корыте.

Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Ничего не ответил. Гордость — глупая, спесивая, абсолютно бесполезная сейчас гордость — всё ещё пыталась держать мою голову высоко. Хотя плечи уже ломило, а пальцы дрожали от непривычного напряжения. Если я сейчас сорвусь и отвечу ему в своем прежнем стиле, этот гигант просто размажет меня по стене, и будет абсолютно прав.

Через какое-то время, когда гора посуды уменьшилась едва ли на четверть, на кухню вихрем влетела служанка — молодая девчонка с растрёпанными рыжими волосами и передником в пятнах от вина. На ходу вытирая руки, она увидела меня и замерла, едва не выронив тяжелый поднос. Её глаза округлились.

— Ого… — протянула она, бесцеремонно разглядывая мой мокрый камзол. — Значит, завсегдатаи в зале не врут? Это правда ты? Тот самый Ксавий Вельдмар, которого с позором выставили из родового поместья?

Я едва заметно кивнул, не поднимая глаз от корыта, чтобы она не увидела вспыхнувшего в них стыда.

— Правда. Можешь полюбоваться.

— А говорят, ты на королевском балу саму старую баронессу обозвал старой сушеной воблой, а потом залез на стол и на аккордеоне играть начал, — продолжила она с жадным любопытством, придвигаясь ближе. — И что стражники тебя еле стащили, потому что ты брыкался и кричал, что дворянство прогнило. Это тоже правда?

— Правда, — буркнул я, яростно принимаясь тереть несчастную кружку.

Девчонка звонко хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и упорхнула обратно в зал, явно собираясь разнести эту сочную новость по всем пьяным углам. Я только тяжело, обреченно вздохнул. К утру об этом позоре будет знать весь Нижний Квартал, включая портовых грузчиков и нищих. Прекрасный финал для баронского сына.

Время тянулось мучительно, издевательски медленно. Казалось, песочные часы вечности забились этим самым кухонным жиром. Руки уже не просто горели — кожа на ладонях саднила, покрывшись мелкими порезами. Спина ныла так, будто по ней методично прошлись кузнечным молотом.

Чтобы не сойти с ума, я пытался отвлечься. Закрывал глаза и вызывал в памяти лучшие вечера: блеск хрустальных люстр, аромат дорогих духов, шелк платьев красивых девушек, которые так мило краснели от моих комплиментов… Вспоминал громкий, одобрительный смех друзей, с которыми мы клялись друг другу в вечной верности за бутылкой лучшего анжуйского.

Но каждый раз эти сладкие воспоминания обрывались на одном и том же моменте — счета, которые нужно оплатить, и стремительно исчезающие, повернутые ко мне спины.

«Друзья», — с ядовитой горечью подумал я, едва не раздавив в руке тонкий стеклянный бокал. — О да, отличные были друзья. Стоило только объявить, что я лишен наследства и вышвырнут на улицу без гроша в кармане, как вся эта благородная свора растворилась быстрее утреннего тумана над рекой. Никто не занял мне даже пары монет. Никто не пустил переночевать.

Я поставил очередную вымытую тарелку на шаткую деревянную сушилку и на секунду закрыл глаза. Усталость навалилась сверху тяжёлым, свинцовым одеялом. Ноги мелко дрожали, колени подгибались, а голова кружилась от противного голода и дикого недосыпа.

В душном тепле кухни я сам не заметил, как тело отказалось подчиняться. Я начал натурально клевать носом, засыпая прямо стоя, с мокрой тряпкой в руках.

— Эй, аристократ хренов! — оглушительно рявкнул над самым ухом повар. — Не спать! На том свете отоспишься! Работай, или я тебе эту лохань на голову надену!

Я испуганно вздрогнул, сердце испуганной птицей забилось в груди. От неожиданности я едва не уронил тяжёлую чугунную сковороду себе на ноги. Руки уже почти не слушались, пальцы онемели и превратились в какие-то бесчувственные сардельки. Вода в корыте давно остыла, превратившись в противную, холодную жижу, покрытую серыми хлопьями пены. Кое-как собрав остатки воли, я продолжал механически, как заведенный автомат, тереть посуду, но мысли в голове путались всё сильнее, превращаясь в сплошной серый туман.

В какой-то момент сознание просто мигнуло и погасло. Я отключился. Прямо стоя у корыта, уткнувшись лбом в мокрую деревянную стену.

Алессия Ворн

Я медленно улыбнулась и прошла внутрь таверны не потому, что хотела есть или пить, а потому что мне было просто необходимо как-то выплеснуть наболевшее, и в голове начал созревать план, как это сделать.

Двумя часами ранее, когда холёный слуга Лоренцо с брезгливой миной швырнул мне этот проклятый шёлковый кошель «в качестве компенсации», во мне окончательно умерла последняя наивная дурочка. Ткань с тиснением дома Вайлдфайров буквально жгла мне кожу сквозь плотную ткань кармана. Это был не просто откуп — это был плевок в душу. Цена за то, чтобы уличная ведьма забилась в свою нору и не портила кровь благородному семейству своим жалким существованием. Они выжали меня досуха, забрали все мои сбережения на свои «перспективные дела», уничтожили мою репутацию, заставили гильдейских ищеек рыться в моих вещах — а теперь просто швырнули кость, как бродячей собаке.

Но я ведьма. Без клана, без покровителей, с растоптанной репутацией — но в моих жилах всё ещё текла сила, а не болотная жижа. И если этот проклятый город с подачи одного рогатого урода и его семейки решил, что я мошенница, опасная шарлатанка и воровка, то я стану лучшей из них. Хватит честного, изнурительного труда, который так легко растоптать одним щелчком аристократических пальцев. Пора сыграть по новым правилам, которые мне только что так наглядно продемонстрировали. Если мир хочет видеть во мне хищницу — он её получит.

Внутри таверны стоял такой гул, что закладывало уши. Пахло кислым, дешёвым элем, подгоревшей жирной свининой, махорочным дымом и застарелым потом. Настоящая клоака на границе Нижнего квартала, где нормальный человек поостерёгся бы даже дышать в полную грудь. Я скользнула вдоль стены, стараясь держаться в тени своего глубокого капюшона, и заняла место у самого края дубовой стойки.