Я тяжело перевёл дыхание, откинул со лба растрёпанную тёмную прядь и, посмотрев на неё, выдал свою фирменную ухмылку.

— Какая неожиданная встреча, а я тебя даже не узнал, — широко улыбаясь, заявил я этой разъярённой фурии и добавил: — Значит, богатой будешь!

— Ты… — прошипела она, чувствуя, как голос срывается на опасный фальцет. — Ты хоть понимаешь, рогатая твоя башка, что ты сейчас сделал⁈ Ты сорвал мне дело! Жирное, чистое дело, которое кормило бы меня две недели.

— Ой, да ладно тебе, ведьмочка, — я спокойно поправил ремень аккордеона. — Скажи спасибо, что я спас тебя от позора. Твой морок был настолько прозрачным, что этот боров заметил бы твои пальцы в своём кармане через секунду. Да на тебя вышибала уже дубину заносил, дура! Я просто переключил весь огонь на себя. Из альтруизма, заметь.

— Из альтруизма⁈ — взвизгнула она, окончательно теряя остатки самообладания. — Ты наступил ему на ногу и облил пивом! Ты ходячая катастрофа! Твоя маменька была абсолютно права, когда выставила тебя на улицу. Тебе нельзя доверять ничего сложнее мытья посуды, да и там ты, небось, половину тарелок переколотил!

— Закрой рот, ведьма, — выдавил из себя я. — Ты ничего не знаешь обо мне, о моей матери и о том, почему я здесь. Так что придержи свой ядовитый язык, пока я не заставил тебя сожрать твой собственный плащ.

— Ах, мы оскорбились⁈ Великий баронский сынок снизошёл до угроз в сточной канаве⁈ Давай, попробуй! Я прокляну тебя так, что твои аккуратные рожки завяжутся бантиком, крылья позеленеют и отвалятся, а хвост начнёт жить отдельной жизнью и задушит тебя во сне!

— Ну давай! Попробуй, ведьмочка. Посмотрим, чья магия окажется быстрее. Но учти: если ты полезешь к моим рогам, я откушу тебе твои вороватые пальцы. И обратно ты их уже не пришьёшь. А лучше — остынь и послушай, что я предлагаю, пока мы оба не сдохли от голода под забором.

— Сделку он предлагает! — Алессия презрительно фыркнула, но магические искры вокруг её пальцев наконец-то начали гаснуть, а ледяная корка на луже перестала расползаться. Она поправила мокрый капюшон и смерила меня таким взглядом, словно я был навозным жуком. — Единственное, что ты можешь предложить, — это пойти на дно Нижнего квартала. И не смей говорить, что спас меня! Если бы не твоя дурацкая шарманка, я бы уже сидела в тёплом трактире и ужинала за чужой счёт!

— Во-первых, это аккордеон, — я бережно поправил ремень инструмента, проверяя, не забилась ли грязь в басовые клапаны. Внутренне я ликовал: она не ушла сразу, а значит, её желудок пел те же тоскливые романсы, что и мой. — Во-вторых, этот вышибала с перебитым носом уже заносил над твоей симпатичной головой дубину. Завтра твоя ориентировка висела бы на каждом посту городской стражи Верхнего города. Ведьма-карманница — это, моя дорогая, чистая каторга. Лет так на десять. Так что засунь свою гордость… ну, сама знаешь куда. И послушай.

Я сделал шаг вперёд, намеренно уменьшая дистанцию. Дождь бесновался, холодный ветер швырял в лицо пригоршни воды, но я заставил себя стоять ровно, удерживая на лице маску абсолютной, непоколебимой уверенности, хотя на самом деле колени предательски подрагивали от голода.

— Нам обоим нужны еда и деньги, — продолжил я, понизив голос до заговорщицкого полушёпота. — И я уверен, что при определённых условиях мы можем друг другу помочь.

Алессия молчала, тяжело дыша. Капли воды блестели на её ресницах, а в глубине карих глаз злость медленно уступала место холодному ведьминскому интересу.

— И что ты предлагаешь? Устроить дуэт? — язвительно протянула она, скрестив руки на груди. — Будешь петь, а я буду подтанцовывать в грязи?

— Бери выше. Мы устроим идеальный конвейер, — я хищно улыбнулся, обнажив клыки. Идея, родившаяся из чистой безысходности прямо здесь, в этой грязной луже, внезапно показалась мне единственным жизнеспособным выходом. — Когда я выхожу в центр зала со своими крыльями, рогами и начинаю выдавать баллады, все эти пьяные боровы, наёмники и купцы смотрят только на меня. Они открывают рты, пускают слюни и забывают обо всём на свете. Я — ходячий, сияющий монумент для отвлечения внимания. Мощнейший морок, который даже не требует затрат магии. А ты в это время…

Я выразительно посмотрел на её тонкие, изящные пальцы, спрятанные под полами мокрого плаща.

— … а ты в это время аккуратно, без всякой спешки и паники срезаешь их кошельки. Никаких вышибал, которые смотрят тебе в затылок, — потому что они тоже будут смотреть на меня, ожидая, когда этот крылатый придурок разобьёт очередную бутылку или упадёт со стола. Полная свобода действий. Прибыль делим ровно пополам. Пятьдесят на чуть меньше пятидесяти. Ладно, шучу. Пятьдесят на Пятьдесят.

Ведьма прищурилась, обдумывая мои слова. Ей явно не хотелось признавать, что в этом безумном, наглом плане баронского выскочки есть здравое зерно.

— Пятьдесят на пятьдесят? — переспросила она, и в её голосе скользнула привычная хитрая интонация цвета старого виски. — Слишком щедро для ширмы с шарманкой. К тому же, если нас поймают, твои крылья стража заметит первыми.

— В этом и прелесть, дорогая. Если начнётся шухер, я снова приму удар на себя, а ты спокойно уйдёшь с добычей через чёрный ход, — я шутливо поклонился, едва не зачерпнув крылом грязную воду из лужи. — Джентльменский сервис высшего разряда. Ну так что, Алессия Ворн? Готова рискнуть и доказать этому городу, что мы чего-то стоим, или продолжишь питаться дождевой водой и ведьминской гордостью?

Она долго смотрела на меня, переводя взгляд с моих рогов на потрёпанный аккордеон. Дождь потихоньку начинал стихать, оставляя после себя лишь сырой, пронизывающий до костей туман. Наконец она медленно вытащила руку из-под плаща. Её ладонь была маленькой, изящной, но я не питал иллюзий: ведьма — она и в подворотне ведьма.

— Пятьдесят на пятьдесят, Вельдмар, — тихо, но твёрдо произнесла она. — И если ты хоть раз сфальшивишь или наступишь мне на ногу во время дела… я лично превращу твой хвост в ледяную сосульку. Договорились?

— Идёт, — я крепко пожал её холодные пальцы, чувствуя, как внутри вопреки всему просыпается дикий, сумасшедший азарт.

Алессия Ворн

Лёд на луже под моими сапогами перестал трещать, а тёмные искры магии на кончиках пальцев наконец-то неохотно угасли, оставив после себя лишь едкий привкус озона на губах. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотящееся в ушах сердце, и поправила мокрый капюшон, с которого за шиворот всё ещё текли холодные струи.

Идея этого крылатого выскочки была безумной, наглой и отдавала чистейшим авантюризмом Верхнего города, где изнеженные лорды привыкли ставить на кон всё ради минутного триумфа или глупой карточной ставки. Но голодный, настойчивый спазм в желудке и воспоминание о сморщенной роже моего домовладельца, который обещал выставить мои пожитки на мостовую уже к концу недели, отрезвляли лучше любого ведьминского отвара. Нам обоим нужны были деньги. И не через неделю, не завтра к обеду, а прямо сейчас, пока этот длинный осенний вечер ещё не подошёл к концу. Возвращаться в свою плесневелую каморку и ждать рассвета было глупо, бессмысленно и расточительно. Если этот рогатый демон утверждает, что он ходячий морок, способный ослепить целую таверну, — что ж, пришло время проверить его в деле.

— Ладно, умник, — процедила я, скрестив руки на груди и обводя его оценивающим, максимально холодным взглядом. — Допустим, твоя теория о «монументальной ширме» имеет право на жизнь. Но учти: в «Сытом Вепре» мы только что с треском провалились, возвращаться туда — чистое самоубийство. Обернёшься, а вышибала уже ждёт с дубиной. Но нам обоим нужны деньги. Нам нужно место, где публика попроще, но пожирнее. Идём в «Хмельного Секача». Это в паре кварталов отсюда, ближе к портовым складам. Там всегда полно перекупщиков, контрабандистов и заезжих лавочников, у которых карманы трещат от золота, а мозги — от паршивого эля. Настоящие столичные лорды туда не ходят, так что твои баллады о графинях там никому не сдались. Надеюсь, у тебя в запасе есть пара песенок и для подобного контингента.