– Прямо на полу?
– На надувном матраце, чудо. А не выспавшись как следует, я не смогу работать. Так что отдых, знаешь, для меня тоже важен.
Аннит создал целую науку сна. Он первым догадался спать на крыше Генератора – прямо под его кристаллическим солнцем – и обнаружил, что сны от этого становились удивительно подробными. Лэйми тоже как-то попробовал это – из любопытства – и так на свет появился Вторичный Мир.
Охэйо молча, зевая, провел его в свое жилище – очень просторное, но загроможденное машинами и приборами, нужными ему для работы. Он предпочитал всё нужное держать под руками, привычными не только к умственному труду.
– Как ведут себя наши интеллектронные программы? – спросил Лэйми. Он заметил здесь по меньшей мере восемь новых компьютеров.
Охэйо ответил с удовольствием и быстро. Судя по всему, гости посещали его теперь совсем нечасто.
– Сейчас? Нам, наконец, удалось привести в порядок те, что остались от Империи, и даже создать кое-что новое. Их пробуют приспособить к сочинению историй Вторичного Мира – как ни странно, у них получается даже лучше, чем у нас, потому что машины всегда и в точности соблюдают все правила. Единственная трудность – они очень вольно обращаются с языком. Произвольно составляют слова из частей и даже создают совершенно новые. Иногда для изложения их смысла нужна целая статья в энциклопедии, и чем дальше – тем больше. Меня попросили помочь, и я согласился, как ни странно, но разобраться сложно. Всё чаще они выдают вещи, которых им никто никогда не заказывал. Я полагаю, что они научились думать.
Лэйми промолчал. Именно разумные машины были тем, что меньше всего нравилось ему в Хониаре – не сам факт их разумности, а их творения. Большей частью это была ахинея, но последние их работы действительно содержали описания таких вещей, до которых ни один человек не додумался бы. Невесть почему, они питали непонятное пристрастие к проектам иных реальностей – более удобных, чем эта... или менее. Им было все равно, что творить, – ад или рай. Самым неприятным стало то, что машины прилагали к своим планам производственные рецепты – и некоторые казались вполне осуществимыми. Поскольку именно интеллектронные машины управляли боевыми зверями и большей частью промышленности Хониара, Лэйми не поручился бы, что все эти планы останутся только планами.
Рассуждая о худших и лучших мирах, он заметил на столе Охэйо блестящий ртутным зеркалом предмет длиной дюймов в семь. Его форму он не мог определить – в голову лезли лишь мысли о каком-то топологическом парадоксе, о фигуре, не имеющей объема.
С виду брахмастра была совсем не страшной. Она была тяжелой – как любой предмет таких размеров, отлитый из настоящего серебра – и не имела никаких видимых отверстий или деталей. Сильнейшее в Хониаре оружие его создатель не хранил нигде – он всегда держал его на виду, независимо от того, чем занимался, – и, надо сказать, поступал очень разумно.
Как объяснил ему когда-то Охэйо, брахмастра была, отчасти, живым существом. Она понимала намерения владельца – его мысли. Стоило лишь представить в деталях, что именно ты хотел бы уничтожить, – и брахмастра стреляла. Её выстрел был не простым сгустком энергии, но чем-то, наделенным сознанием. Он мог разыскивать врага, преследовать его и настичь даже в самом защищенном месте – как атомная бомба, взрыв которой поглощает одну избранную цель в четко очерченных границах; но не только. Брахмастра могла отразить удар любого сильного оружия, а вот её удар нельзя было отвести, – во всяком случае, нельзя, оставшись в живых. Но самое ценное – брахмастру нельзя было применять просто так. Сила цели хотя бы приблизительно должна была соответствовать её силе. Выстрел в беззащитного убил бы самого стрелка. Охэйо не добивался этого специально, но так получилось само собой. Он сделал лишь одну эту брахмастру и решил никогда не делать второй: заряд одной брахмастры мог остановить только заряд другой. Но при этом произошел бы взрыв такой силы, что весь Джангр разнесло бы на атомы: брахмастра черпала силу не в мире света или тьмы, а в их основе – в мире хаоса. Оно не подчинялось законам Реальности, а подчиняло их себе.
Но, пытаясь одолеть само себя, это абсолютное оружие привлекало бы всё больше и больше энергии, пока не взорвало бы саму Реальность. Впрочем, Лэйми знал, как она работает – но не почему. Охэйо объяснил ему и это – исписав сотню-другую листов бумаги формулами – но Лэйми плохо разбирался в математике. Не то, чтобы он вовсе не имел к ней способностей, но, стоило ему только попробовать углубиться в дебри алгебры, что-то в его голове яростно упиралось, уверяя, что в мире есть множество гораздо более интересных занятий. Вначале Лэйми пытался с этим бороться, но в конце концов понял, что себя не переделаешь. Он тоже смотрел в глубины мира... но иначе.
Он понимал, что Охэйо не был таким, как все. Родись он в те, мирные времена до Зеркала, его имя заучивали бы в школах, а его портреты висели бы в каждом кабинете физики. Зеркало дало ему внешность мальчишки – и время не только найти свой путь, но и пройти по нему до конца.
Сейчас крупнейший физик Джангра, и, по совместительству, наследник всеми забытого престола, непринужденно сидел на краю стола, бесстыдно зевая и скрестив свисающие вниз босые ноги. Аннит выглядел несколько не от мира сего – казалось, он всегда находился где-то и когда-то, а здесь и сейчас пребывала лишь малая его часть. Разговаривал он, скорее, с собой, чем с кем-то, раскрывая перед ошалевшим Лэйми множество тем, заранее непредсказуемых, – и при этом часто смотрел сквозь него или мимо, что, впрочем, вовсе не говорило о невнимании.
В голове у Лэйми что-то щелкнуло – он понял, наконец, что так долго собирался сделать: всего лишь задать Охэйо давно его мучивший, но в общем-то глупый вопрос.
– Аннит... – смущенно начал он, – ты так и не смог выяснить, как действует Зеркало Хониара?
Вопрос получился довольно рискованный: Охэйо был больше ученый, чем художник, скорее прагматик, чем поэт. В его понимании даже красота должна была быть функциональна. Его всегда страшно злили пустые теории – чужие или собственные – а вопрос о сущности Зеркала был в Хониаре сродни вопросу о сущности бытия. Думали о нем все, но обсуждать его вслух считалось занятием бесполезным.
Лэйми ожидал, что ответом послужит недоуменный взгляд – в лучшем случае или смех – в худшем, – но Охэйо ответил спокойно и бездумно: похоже, он думал о чем-то совершенно другом.
– Ты опять всё забыл, да? Будь Зеркало совсем непроницаемым – сила тяжести тоже исчезла бы, верно? Однако, для гравитации оно прозрачно. Это дало мне ключ. Все дело в волновых свойствах материи. Два электрона не могут находиться в одном месте – так устроен наш мир. Один атом не может войти в другой. Одна вещь – в другую. Но ведь на самом деле электрон – это и волна, и частица, устойчивое возбуждение в электронном поле. Именно оно создает потенциальный барьер на пути другого электрона. Представь теперь, что электрона нет, а есть только возбуждение в поле – барьер будет существовать точно так же!
Силовые заграждения действуют именно по этому принципу. Сверхчастотный генератор создает колебания в электронном виртуальном поле, на определенном расстоянии от передатчика они складываются – и возникает потенциальный барьер для электронов, и значит, для материи вообще. А Зеркало Мира – это набор потенциальных барьеров вообще для всех стабильных частиц, для всех взаимодействий, кроме гравитации, конечно, потому что она – свойство пространства, а не полей в нем.
– А как же объяснить тогда наше бессмертие? – спросил Лэйми. Всё это он уже слышал давно...
– Это труднее. Резонанс Зеркала ограничивает подвижность всех связанных частиц друг относительно друга – причем, чем этих связей больше, тем сильнее. Можно представить каждый «узел сложности» крючком, а резонанс, порождающий Зеркало, – эластичными нитями, которые цепляются за эти крючки, причем, не только за ближайшие, а за все сразу. Если сложность чего-то возрастает в два раза – то прочность в четыре. Живые организмы самые сложные – и, соответственно, самые неразрушимые.
