Сев на постель, он натянул тяжелые башмаки из коричневой кожи с толстой рифленой подошвой и подкладкой из мягкого меха, ласкавшей обнаженные ступни. Туго затянул шнурки, снова поднялся. Надел тяжелую, тоже подбитую мехом куртку из темно-коричневой кожи – теперь ему казалось, что он стал больше раза в два...

Туго затянув пояс, Лэйми начал собирать снаряжение. Плазменная винтовка, конечно, была эффективна – но тяжела и взрывоопасна, а с зарядкой батарей для неё (каждой хватало едва на два десятка выстрелов) могли быть сложности – зарядить их без реакторов Структуры вообще вряд ли получилось бы. Так что, по зрелом размышлении, он взял с собой только автомат с десятком запасных магазинов (в каждый входило всего двадцать весьма интересных 9 х 30-мм патронов) и нашедшийся в арсенале кинжал. Теперь – он мог идти.

Хониар, 201-й год Зеркала Мира,

Первая Реальность.

1.

– ...Я не понимаю, – задумчиво сказал Лэйми, – почему о тех, кто страдал, говорят, что они «знают жизнь»? Если кого-то долго били сапогом в промежность, он что, стал от этого умнее? Стал лучше знать людей? Если кто-то сидел в тюрьме, то он, конечно, бывалый человек, а уж если его изнасиловали там подряд двадцать урок, то он – о! – постиг окончательный смысл бытия. Тьфу! Чему это может научить? На что открыть глаза? Почему про тех, кто пережил что-то очень хорошее, не говорят, что они «бывалые люди»? Я вот целый год добивался любви Лаики и провожу с ней каждую ночь последних восьми месяцев. Неужели это ничего во мне не изменило? Ничего не дало моей душе? Про мерзости и гадости я достаточно знаю из книжек. Для этого совсем необязательно видеть их наяву. Я знаю, что не растеряюсь и не струшу, если потребуется. Да, у меня не было случая доказать свою стойкость в страданиях, но это не значит, что я совсем уж ничего не стою! – он возмущенно откинул назад волосы и замолчал.

Лэйми был гибкий, сильный юноша, всего лет восемнадцати, худощавый, большеглазый и очень стройный. Сочетание бронзовой кожи, черных волос и глубоко синих глаз казалось совершенно естественным. Одежда его состояла из цельного куска густо затканной серебром темно-синей ткани, обернутой вокруг тела; ноги были босыми. Он сидел возле похожего на глаз широкого окна, скорее, ничем не загороженного проема в толстой стене башни, опершись локтями о его нижнюю кромку. Его взгляд был устремлен вдаль, на вечно неподвижное палевое марево Зеркала.

– Раз ты не доказал своей стойкости, то её у тебя всё равно нет, – рассудительно заметил Камайа, наместник Императора Охэйо; они сидели в его башне. – Услышали бы тебя те, кому ты так возражаешь, – лежать бы тебе сейчас внизу, на плитах двора, среди собственных нахальных мозгов!

– А что до ночей, то это просто чушь, – добавила Ксетрайа, его возлюбленная. – Я тоже провожу каждую ночь с мужем, но большую их часть мы просто крепко спим!

Лэйми насмешливо оглянулся на них – пара полулежала на возвышении у плоской стены полукруглой комнаты, в настоящем гнезде из подушек. На них были пушистые, снежно-белые туники и тяжелые серебряные браслеты на запястьях и над ступнями босых ног. Ксетрайа свернулась от свободно проникавшего в комнату свежего ветра, прижавшись к Камайе. Тот смущенно поглядывал на Лэйми из-под лениво прикрытых ресниц – рослый, массивный парень со смуглым, широкоскулым лицом. Ксетрайа, напротив, была тонкой, хрупкой, с громадными, ярко-зелеными глазами и удивительно пышной массой длинных черных волос.

Лэйми, в сущности, нечего было здесь делать, но он всё же остался – не столько ради беседы, сколько из сохранившейся с детства привычки сумерничать с друзьями. Он смотрел на смутный простор бесконечный равнины, высоко над которой стояла башня. Далеко, у самого горизонта, на сливавшихся с небом холмах, мертвенно-синий огонь силовых генераторов отмечал незримую границу Зеркала Хониара, границу безвременья, границу бытия и небытия.

– Мне ни разу не приходилось сражаться, – продолжил он, отвернувшись от пары. – Детские драки не в счет (на его скуле и руках виднелись подживающие ссадины – след последней «небольшой размолвки» с другом). – Мне никогда не приходилось убивать, и, честно скажу, мне совсем не хочется этого. Вот если кто-то причинит вред моей любимой... тогда... ну, для этого-то и существуют мальчики.

– Только для этого? – насмешливо спросила Ксетрайа и Лэйми обиженно фыркнул.

– Если тебя послушать, Камайа, то получается бред: раз ты не прошел испытаний и не страдал, то у тебя нет ни стойкости, ни опыта, ни ума, – а без всего этого пройти мало-мальски серьёзное испытание всяко нельзя.

– Любое отвлеченное рассуждение есть чушь, – спокойно возразил Камайа, – твое уж несомненно. Я вижу, ты просто хвалишься своей удачливостью, – вот я какой, все беды меня минули, а те, кого не минули – все скоты невезучие, и со мной, такой прелестью, им уж никак не сравниться!

– Разумеется! – белые зубы Лэйми блеснули в улыбке, лишь наполовину дружелюбной. – Но вообще-то я этого не говорил. Я хотел просто сказать, что счастливый человек видит в жизни больше, чем несчастный. Вот и всё.

– По мне так ровно наоборот, но от слов нет никакого толку. Вот что, Лэйми: раз уж ты считаешь, что смелость и стойкость лучше всего воспитывать сытой и бестревожной жизнью, то это надо доказать. Ты уверен, что обладаешь этими славными качествами?

– Ещё бы!

– Хорошо. В таком случае ты, конечно, согласишься покинуть наш славный Хониар и пожить в нищете и голоде, среди негодяев, там, за Зеркалом... какое-то время. И если потом ты не изменишь своего мнения, я клятвенно признаю, что не прав. Ну а если ТЫ не прав, и тебя там просто убьют – ну что ж, тебе не повезло. Ты согласен?

Лэйми повернулся к ним. Его глаза блеснули странным холодным огнем.

– Да.

– В самом деле? Ведь я не шучу! Согласишься ли ты уйти за Зеркало прямо сейчас, в чем есть, не предупредив даже любимой, не говоря уже об остальных?

Юноша вздрогнул, но не отвел глаз.

– Да, согласен.

Камайа смутился. Он сделал предложение далеко не всерьёз. Теперь оставалось либо обратить его в шутку... либо исполнить. Первое означало признать поражение, а этого наместник не терпел. Второе... второе, по сути, было убийством. Изгнание считалось карой за тягчайшие, не искупаемые преступления. Обречь на него невинного – означало пойти на смерть... если об этом узнает Император, разумеется. И, как бы то ни было, но смерти Лэйми он не хотел. С другой стороны, здесь, рядом – Врата Хониара: если проделать всё быстро и в тайне, никто и не узнает ничего. Шумного суда, традиционно предшествующего изгнанию, не будет. А вывезти одного человека за Зеркало и через несколько дней подобрать – невелик труд. Вот посидит Лэйми в кустах, страдая от голода и шарахаясь от каждой тени – мигом поймет, что к чему. И наместник решился.

– Если ты согласен, то пошли.

Они вдвоем вышли из комнаты и на гидравлическом лифте спустились к фундаменту башни. Ксетрайа с ними не пошла. Она ничего не сказала об этой затее и это пугало их обоих. Не то, чтобы Камайа боялся ее доноса, – в конце концов, они действительно любили друг друга, – но, если всё откроется, отвечать придется и ей тоже, и, если Лэйми не сможет подтвердить добровольность своего изгнания, – отвечать жизнью. Эта затея была смертельно опасна для них всех, – и именно поэтому неодолимо привлекательна.

Наместник встряхнул волосами. Дворец был выстроен очень удобно: возле лифта галерея второго этажа выходила на уступ фундамента, на котором стоял авиус, летающий дом наместника. Широкие открытые двери вели прямо в его просторный верхний салон, одновременно служивший и рубкой. В нем впереди, на возвышении, стоял ряд роскошных кресел из черной кожи. Камайа сел в среднее, перед маленьким пультом, Лэйми – возле громадного и толстого бокового окна. За ним сейчас была лишь облицованная гладким мрамором стена дворца.