Одевшись, они с Фэнси выбрались из автобуса через форточку, после чего тут же расстались. Фэнси, окрыленная успехом, отправилась то ли на поиски новых друзей, то ли на поиски ночлега, – а вот Лэйми отправился домой. Само здание Малау оказалось заперто на ночь – и, решив не привлекать внимания Охэйо или Вайми к своему возвращению, Лэйми отправился в пансионат, где по счастью нашлась свободная комната. Здесь, по крайней мере, было окно, выходящее на юг, – Лэйми предстал роскошный вид на пруд, очень красивый, но он был не в силах наслаждаться им, так как глаза уже слипались. Он заснул, зная, что завтра уйдет в сон совсем другим человеком. Но он ошибся.

Изменился весь его мир. А потом этот мир рухнул.

5.

Его разбудил взрыв – глухой, громкий удар, от которого задребезжали стекла, – и второй взрыв, почти сразу, через две секунды. Лэйми вскинулся и сел в постели, услышав нарастающий вой – как у сбитого самолета в фильмах про войну. Ещё секунд через пять раздался третий взрыв, глуше и дальше двух первых – но за окном мелькнула мгновенная белая вспышка и посуда в шкафу зазвенела. Лэйми вскочил, и, как был, нагишом, бросился к окну, но ничего не увидел. Над головой висели тяжелые тучи. Внизу, в парке, царил полумрак. Только вдали ярко сияли уличные фонари.

Он стоял так несколько минут, но ничего не менялось. Лэйми с облегчением перевел дух. Опомнившись наконец, он почувствовал, как у него горят уши – сейчас он сам не мог понять, слышал он что-то или нет. А бегать, вопить, стучаться в комнаты... нет, спасибо.

Лэйми замер у окна, не зная, что делать. Ему было жарко, по коже густо ползали мурашки. Вдруг он понял, что ничего ещё не кончилось. Вновь возник далекий звук, похожий на гул самолета; у него вдруг странно зажужжало в голове, словно она превратилась в испорченный приемник. На потолке замерцала, сама по себе разгораясь вполнакала, выключенная из сети люминесцентная лампа. Секунды через три вслед за звуком накатило сине-зеленое сияние. Оно затопило всё покрытое тучами небо. Стало светло, словно днем, – и на фоне этого света вдруг вспыхнуло ослепительно-белое, очень чистое пламя.

На глазах изумленного Лэйми свет перешел в красный, потом в сине-зеленый. Вдруг, всего секунды через две, на дом обрушился гром взрыва – одиночный, хлесткий, очень резкий удар. Стекла задрожали, свет перешел снова в красный, затем опять мелькнуло белое и свечение медленно ушло. Стало совершенно темно – на земле тоже всё погасло, даже фонари.

Свет ещё не исчез полностью, когда до Лэйми донеслись раскаты затихающего грома. Потом там, куда ушло свечение, вновь вспыхнуло чисто-белое пламя и ещё секунд через пять оттуда докатился гул двух новых сильных взрывов. После этого всё стихло.

Ошарашенный Лэйми замер во мраке, бездумно отметив, что его босые ноги ничего не чувствуют. Студентом-практикантом он бывал на урановых рудниках возле Усть-Манне и знал, что при мощных взрывах сначала приходит сотрясение по земле, потом воздушная волна. Здесь не было такого толчка. Первый звук, похожий на гул самолета, шел, как и свечение, с северо-востока, а последний удар – с юго-запада, куда ушло свечение. И ещё... все огни в городе погасли, он не видел даже автомобильных фар. Небо и землю соединил кромешный мрак, словно до сотворения мира.

По всему зданию раздались испуганные крики и Лэйми понял, что на сей раз ему не показалось. Он хотел выбежать в коридор – но не успел ещё сдвинуться с места, когда беспросветную казалось бы облачность прошила белая, очень яркая вспышка. Через несколько секунд где-то за горизонтом, на юго-востоке, вспух купол слепящего пламени, выжигая многослойные тучи. Над ним, параллельно земле, разлетелся такой же огненно-белый диск.

Что там творилось дальше, Лэйми не видел: всё небо залил ослепительно-белый свет, такой яркий, что стало больно глазам. В этом сплошном, ровном сиянии пропали все предметы, что окружали его, и давящее тепло хлынуло снаружи, словно горячая вода.

Когда сияние начало затухать, Лэйми осторожно приоткрыл глаза. Над горизонтом, в широкой бреши разорванных облаков, ещё вспухал громаднейший, уже светло-оранжевый купол. Он рос, набухая всё больше, и, оторвавшись-таки от земли, превратился в приплюснутый шар. Казалось, там поднималось немыслимое алое солнце, окруженное идеально правильным кольцом облаков, тянущее за собой смерч тускло-дымного пламени.

Лэйми, разинув рот, глазел на это невероятное видение. Оно длилось уже секунд тридцать, когда пол больно ударил его по ногам. Всё здание «подлетело», а потом провалилось куда-то вниз, вместе с сердцем парня – так резко, что со стола слетела вся посуда. С потолка посыпалась штукатурка, всё задвигалось, заходило. Лэйми отбросило от окна и в себя он пришел уже сидя на полу, на заднице. На сей раз, он точно мог назвать расстояние – километров двести пятьдесят или около того – и мощность взрыва: мегатонн сто или больше. Там, возле Рохаса, находились Хохочущие Бездны – меньший, вертикальный вариант Склона, – и понимание, ЧТО он видит, пронзило его, как мечом.

Шар ещё увеличился, медленно и беззвучно скользя вверх, – а в него, как в воронку, казалось, втянется вся земля. Постепенно тускнея, он стал огненно-красным, затем темно-бордовым, оплывая вниз дымными языками, и через минуту после вспышки пропал вовсе – но Лэйми ещё не мог сдвинуться с места, весь в холодном поту.

Минуты через три до него докатились глухие, но громкие раскаты взрыва. Воздух ощутимо толкнул здание – посуда вновь зазвенела, стекла тоже, но не разбились.

Лэйми казалось, что он тонет в ледяной воде. Случилось самое страшное, что только могло случиться в его мире, – началась война с Мроо и это лишило его последних сил. Он полумертвым повалился на постель – и его поглотил кромешный, без единого сна, мрак.

1.

Лэйми стоял у большого окна своей комнаты, глядя на пустынный внутренний двор. Было раннее утро; солнце едва взошло, и мир казался сумрачным. На горизонте, над Рохасом, висела бесформенная серая мгла. Других следов взрыва он не видел и это казалось ему странным: там, на площади диаметром километров в пятьдесят, не осталось буквально ничего – то есть совершенно.

Эта зона полного уничтожения, словно косточка плода, пряталась в другой, мертвой зоне, в триста километров диаметром, где взрыв уничтожил всё живое. Пробитая Мроо брешь была закрыта, вторжение остановлено – хотя бы там – но цена этого оказалась ужасна. Только убитых было более сорока миллионов – двадцатая часть от всего населения Союза. Таких потерь он не нес даже во Второй Континентальной – но сейчас Лэйми это уже не трогало. Конец света наступил; он чувствовал себя умершим и смотрел теперь на мир с болезненным любопытством, словно ему довелось заглянуть в загробную жизнь – или, точнее говоря, в ад.

Поначалу – в первые часы – ему было очень страшно, но даже страх этот постепенно иссяк, уступив место холодному безразличию. Он понял, что перебравшись сюда, в общагу, поступил довольно-таки глупо: выкинул сам себя из ближнего круга друзей Охэйо, из того места, где принимались решения, в безымянную и никому не нужную пока массу рядовых служителей, которым велели сидеть здесь и не путаться зря под ногами.

Он попробовал вернуться в Малау, но не смог: гвардейцы просто не пропустили его, а связаться с Охэйо было невозможно. Больше всего его терзало отсутствие информации: своим неведомым оружием Мроо прикончили в Гитограде буквально всё, что имело отношение к электричеству. Хотя в Малау был свой генератор и свет вскоре дали, ни радио, ни телевидение так и не ожили. Они знали только то, что сообщали по внутренней трансляции: «благодаря самым решительным мерам» вторжение, вроде, удалось отбить, но больше ничего известно не было. Правительство похоже знало, с кем имеет дело, – иначе Лэйми не мог объяснить его безжалостность. Передали даже, что между Народным Союзом и Джаной, оказывается, есть соглашение на случай вторжения Снизу, но Лэйми считал, что всё уже кончено. Он не мог это объяснить, но это было очевидно. Отсюда он не видел сам Склон – только самый верх его синевато-призрачного вала – но над ним ещё с ночи кружили самолеты, и, пока не рассвело, он видел зарницы разрывов. Бои с чудовищами Мроо шли уже всего в километрах в пяти от него, а может, и куда ближе, – но сейчас это не значило для него ничего. Опасность была слишком страшной, чтобы он мог поверить в неё.